— Не забывай, что у него тоже есть свобода воли, — медленно произнёс Катаракта, внимательно глядя на меня. — Ты влияешь на чужой выбор, вольно и невольно, это так — и это твоя ответственность; но решение каждый принимает сам за себя. Не отчаивайся, маленькая: вам ещё рано подводить итог.
— Он хороший и справится, — виновато промямлила я. — И если в моих силах что-то сделать, чтобы помочь тебе предотвратить грядущий атас, пожалуйста, всецело располагай мною.
Катаракта взглянул на меня с явным весельем, так что я сначала решила, что он не верит в мои способности. Да я горы сверну, если такое дело, уж он-то должен знать, что это не преувеличение!
Или его веселит сам факт, что фигура выдала игроку любезное дозволение располагать ею, как будто он и так не может передвинуть её, куда и как ему угодно?
И вот тут я вдруг впервые заподозрила, что Щука изначально умышленно определил Страшиле именно меня с моими специфическими особенностями, воззрениями и наклонностями. Но зачем?! ведь, несмотря на все мои добрые намерения, я же реально проиграла всё, что только было можно, подвела буквально всех, кого знала, включая себя…
— Можно было и лучше, это бесспорно, — подтвердил Катаракта, и я растерянно подняла на него глаза, услышав в его голосе какую-то странную эмоцию, которую не смогла распознать.
От взгляда ему в лицо у меня перепутались мысли в голове, я не могла понять, верно ли чувствую, о чём он думает; он словно бы… всё равно одобрял моё поведение на Покрове? Я прокрутила в памяти моменты, когда влияла на решения Страшилы; вот без моих вмешательств было бы точно хуже, я прямо почувствовала эту абсолютную безысходность. Да, этого не хватило, и ошибок я наделала выше крыши, и боец мой — та ещё штучка, в итоге-то даже мне не удалось его переупрямить. Но раз Щука говорит, что рано подводить итог, значит, пока ничего не потеряно. И в этот раз я постараюсь получше, я в лепёшку разобьюсь, лишь бы не подвести его снова.
Остаётся открытым вопрос, по чьей милости я вообще оказалась на Покрове, доставшись Страшиле… И если это произошло хлопотами Лады, то случайно ли из меня получилась такая неправильная мятущаяся атеистка, шастающая по ведьмам в поисках сверхъестественного и привлёкшая её внимание своими яростными богохульствами… По мне, наверное, нельзя было сразу определить, что я, уверившись в отсутствии в мире милосердного доброго бога, пыталась лично исполнять его роль для других…
Неужели Щука действительно употребил для достижения своих целей даже мой агрессивный антитеизм, который моя гордыня не давала исповедовать тихо?
Я несколько раз открывала рот и снова закрывала: вот вроде как меня использовали втёмную, и в то же время все решения-то я принимала сама… Я вспомнила, в какую ярость пришла, обнаружив в кофейне, что мной манипулируют, просчитав мои реакции; но сейчас я испытывала лишь чистое восхищение — может, потому что полностью одобряла цели Щуки. В конце концов, я сама предложила ему располагать мною; и дала бы «добро» на это и ретроспективно, если б предполагала, что такое возможно… и на его месте я поступила бы так же в своём отношении…
Если это и впрямь была комбинация, меня просто заворожил её масштаб… и что-то мне подсказывает, что я вижу только один пиксель этой картинки…
Да в нашей стране на начальство с таким горизонтом планирования молиться надо, и это острота лишь наполовину… вот уж подлинно Unrestricted Warfare…
— Не знаю, не пала ли я сейчас жертвой синдрома поиска глубинного смысла, — сказала я Щуке, — но если нет — это сумасшедше круто. И сумасшедше красиво.
Он усмехнулся со странным озорством, и я уставилась на него влюблёнными глазами. У меня было ощущение, что мне дали взглянуть на выполняющийся программный код, на звенящую начинку пианино во время игры — а я-то от подобной магии теряю голову окончательно и бесповоротно… На фоне этой магии словно бы померкло всё, что ранее казалось мне важным, все те несправедливости, из-за которых я всегда бесилась, начиная с болезней и заканчивая социальным неравенством. Я всю жизнь озвучивала, что человек не просто рождается свободным, но и его оковы по Жан-Жаку Руссо — только воображаемый барьер; а сейчас я почувствовала, что это действительно так, что в этой игре тебя не ограничивает ничего, кроме твоей собственной воли, и эту свободу нельзя отнять ничем, включая тюрьму и смирительную рубашку.