Я осознала, насколько кардинально изменились мои взгляды, поняв, что впервые смотрю и на скоротечность жизни как на благо, раз смерть — это не конец личности; а ведь ещё вечером я называла Циолковского чокнутым за его теории, включавшие веру в смерть как рождение для новой жизни. А вдруг он был прав и насчёт памяти атомов, может, потому его и поставили у нас в центре на ВДНХ?
И я так же ясно поняла, что пока сам не получишь такой вот опыт, то не сможешь принять подобную картину мира, а если и примешь через силу, то, чего доброго, развернёшь на её основе какие-нибудь евгенические теории. Но эта картина, наверное, нужна не всем, а побеждать старение и смерть самостоятельно — вполне занимательный и полезный квест. Я поразилась тому, что везде, везде вижу теперь смысл — и даже не двойной, а бесконечный, как зеркальный коридор — и от этой глубины у меня на мгновение пропал дар речи, так что я только и смогла, что истово прижать руку к сердцу.
— Если я могу сознательно сделать для твоих замыслов что-то сверх того, что уже планирую, просто скажи, — объявила я. — Мы в России вообще любим многоходовочки.
— Не думай пока об этом, — повторил Щука, улыбнувшись.
Ладно, раз так, пусть начальство мозги ломает, у Щуки опыта в таких делах побольше; хотя попозже всё равно поразмыслю, у меня-то глаз незамыленный.
— Слушай, реально как в сказку попала, — призналась я, — а мир-то вокруг тот же. С ума можно сойти от этого контраста… спасибо тебе огромное… Вот действительно всё зависит от угла зрения: будто бы отрегулировали линзы в окуляре, и всё исполнилось смысла, как в «Ключе из жёлтого металла»… подлинно сознание формирует бытие…
Я вдруг вспомнила объяснения Лады про защитный барьер моего разума, эксплуатировавшие этот принцип буквально. Может статься, они в порядке исключения были правдой: когда я пыталась воспроизвести в памяти какую-нибудь картинку с Покрова — типа того бритоголового из «наружки», который для вида завязывал шнурки, — мне казалось, что я вот-вот вспомню, как это выглядело на самом деле — и мозг словно начинал закипать. Хотя, возможно, это вовсе не инициатива моего высокоценимого разума, а просто Щука таким образом изначально захотел помочь мне сохранить рассудок. Может, он и впрямь создал Покров как этакое «зеркало», чтобы подобным мне было легче воспринять правду о его существовании; то-то Страшила насторожился, узнав термин. Или, может, это проекция… тестовая среда… кэш продуктов человеческой веры…
Блин, я надеюсь, это не притча, сочинённая Щукой персонально для меня… вот со стыда можно сгореть, что я не узнала его хоть по тем забавным колючим лучикам… а позолота-то, получается, не стёрлась, просто расстояние между золотинками постоянно растёт, особенно по краям, на кончиках. Впрочем, это, наверное, не может быть притча, ведь тогда Страшила не мог бы воплотиться тут как живой человек… или это как раз случай овеществления информации, пример того, как миф становится реальностью?
Можно было, конечно, спросить Щуку напрямую, но я подозревала, что он не просто так молчит, хоть и слышит, что мне это интересно; и что-то я побаивалась услышать правду: как бы от неё не свихнуться… Я на всякий случай подняла глаза на Щуку и наткнулась на его смеющийся взгляд.
Ну вот такая у меня планида — лезть в ящики с надписью «Не открывать».
— Вернёшься — поймёшь, что это было, — пообещал он. — А пока тебе рано, и даже не спорь.
— Слушаюсь, — по-военному откликнулась я, решив не искушать судьбу снова; я чувствовала, что моё тело на московской скамейке словно бы приобретает для меня всё большую реальность. — Щука… спасибо, что потратил на меня столько времени и сил… и помог мне поверить, никогда не думала, что я на это способна. Знаешь, при мне многие называли Покров адом, и порой я тоже так считала; но там, где ты, не может быть ада. Я безумно тебя люблю; только о том и жалею, что не доверилась тебе раньше.
Мне не хватало слов, чтобы выразить ему, что я ощущаю; он был для меня даже не как кислород, а как гравитация, без которой кислород и всё прочее улетучится чёрт знает куда; как ядерное взаимодействие, без которого, наверное, и сами атомы превратятся во фруктовый кефир. Мне показалось, что я сейчас сгорю от этой любви; и я, оглядываясь назад, не понимала, как могла не распознавать и подавлять её в самом своём существе.