«Подожди, ты же сказал, что выиграешь, что победишь смерть; но это ведь невозможно, она бесконечна, ты можешь лишь вечно побеждать!»
Я не успела додумать мысль, как вспомнила свои собственные насмешливые слова, обращённые к тому мужику с кальяном в «Бардаке»: как только ты сказал себе, что истина непостижима, именно такой она и сделалась лично для тебя; а чтобы к ней приблизиться, надо стремиться к её постижению всей душой, не застревая на том, что, как тебе кажется, ты о ней знаешь, и веря, что преуспеешь: тогда и полетишь по асимптоте, а не застынешь на мёртвой нулевой отметке. Точно, ведь Щука же и Страшиле говорил, что неподвижность — это смерть: оставаясь на месте, проиграешь; а я не узнала его голоса в моих устах…
— Ты правда живой, — сказала я в полном ошалении. — Спасибо тебе… я тебя обожаю…
Я вскочила со скамейки.
— Люди! — заорала я во весь голос. — Вам не надо на крест, не надо страдать, жизнь — это счастье, мир — это дар, разум даёт нам свободу, мы все братья, Христос об этом говорил! Вселенная живая, Творец рядом с вами и внутри вас, даже руку не надо протягивать, чтобы его коснуться! Простите меня ради бога, если у кого-то спят дети, но это — истина, я не могу о ней молчать! Люди, у нас реально есть отец, он добрый, он весёлый, он живой: не надо служить смерти, мы уже от неё спасены, мы уже подключены к его сознанию, он никого из нас не забудет! Мы все — его дети, каждый из нас — ребёнок бога, не надо никого убивать; мы созданы по его подобию, мы свободны, нам просто надо это осознать!
Кругом стояла мёртвая тишина, как в Озере смерти; наконец где-то наверху открылось окно.
— Да это снова та сектантка с коляской.
— Я сейчас полицию вызову!
— Вызывайте, — сказала я и засмеялась от счастья, потому что почувствовала, что ничего не боюсь, мне вообще нечего бояться на этом свете. — Ну ладно, может, кто и услышал. Имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит. Братцы, спасибо вам, что вы есть!
Я опять улеглась на скамейку, обняв Страшилу.
— Дина, что ты делаешь? — спросил он упавшим голосом.
— Пою от избытка чувств, — объяснила я и снова засмеялась. — И не понимаю, как могла не сознавать очевидного; веки у меня, что ли, закрыты были, как у Вия? Я же наизусть знаю того же Гребенщикова с его «Я не могу оторвать глаз от тебя», с его «Девушки танцуют одни»! «Значит, ещё перед одним раскроется небо с сияющими от счастья глазами»… Боец, ведь я знала это — и всё равно не слышала и не видела в упор!
Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони; сердце стучало, как безумное, и я вспомнила строчки «Мельницы»: «И он схватился за грудь, чтоб сердцу не выпрыгнуть в этот синий слепящий свет»… Да почему ж этот свет видели все, кроме меня, почему его нельзя было пронести ко мне иначе как контрабандой?!!
Ну ладно. Просто ещё одному стало некуда деваться, ещё одного — за руку и в сад над рекою…
— Знаешь, у Энди Вейера один персонаж восторгается Создателем, зашившим в мироустройство принцип теории относительности: чем быстрее вы движетесь, тем медленнее течёт время, как будто нас приглашают исследовать глубины Вселенной. А мы-то во имя его занимаемся такой ерундой… Боец!! Помнишь иллюзию частотности, феномен Баадера — Майнхоф? Я везде, везде вижу сейчас Щуку, в каждом человеке, в математике, в социологии, в литографиях Эшера — это правда бесконечная гирлянда по Хофштадтеру, «Гёдель, Эшер, Бах»! И сам наш мир создан с безграничным юмором, поэтому в нём и возможны все эти логические парадоксы: критянин Эпименид утверждает, что все критяне лжецы; может ли всемогущий бог создать камень, который сам не способен поднять — это всё жизнь, такие штуки дают искреннюю радость, ну это же круто! Я думала, что идеал — это тоника, нет: это бесконечная фуга, стремление к вечно недоступной тонике!
А может, кстати, Щука и правда выиграет, почём я знаю. Может, там не бесконечность, которую я не могу представить, а изгибающееся пространство, как за стеной на Покрове: упрёшься в себя и схлопнешься в сингулярность, чтобы начать всё заново. А может, и нет. Пока не попробуешь, не узнаешь: даже интересно, что там на самом деле.
Всё, точно пора спать, а то я сейчас чокнусь.
— Боец! — я снова подскочила. — Я поняла, почему у Булгакова в «Мастере и Маргарите» именно такой финал, почему персонажи получают от Воланда покой, меня всегда в дрожь бросало от этого описания, от того, что кроется за этими фальшиво красивыми словами! Состояние покоя, остановка — это подлинный ад, конец движения! Но правда-то в том, что ты всегда из этого состояния можешь выйти, надо только понять, что противоположность — это когда ты не бредёшь в никуда по лунной дорожке, а летишь к истине со скоростью света! Братцы, мы все обязательно это поймём, дайте срок, это вам моё слово от святого духа!