Страшила молча смотрел на меня.
— Боец, и ведь Евгений Шварц это понимал! — я вцепилась в него, задыхаясь от радости озарения. — В сказке «Два брата» злой прадедушка Мороз, олицетворение смерти, воздаёт хвалу словам «Оставь меня в покое»: мол, с их помощью люди постоянно губят своих братьев, и эти слова установят когда-нибудь вечный покой на Земле! Чёрта с два, никогда такого не будет!
— Когда устал, покой — тоже хорошо, — невпопад отозвался Страшила.
— В тёмной-то водичке? — скептически кивнула я. — Впрочем… наверное, у него и нормальный покой есть. Это же не масс-маркет, всё индивидуально; как говорится, что рай для экстраверта, то ад для интроверта! Но главное-то, боец, что он есть, и он — вменяемый, и этого у меня уже никто не сможет отнять!
— Дина, спи, — сказал Страшила тихо. — Ты ведь себя так погубишь…
— Я всё равно никогда не умру, — заверила я его. — И никто не умрёт. У нас кланяются смерти и страданию, просто потому что не понимают, но я им объясню, и они поверят, ибо это — жизнь, это — развитие и стремление наверх, это — скорость; а ведь какой русский не любит быстрой езды! Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная богом!.. А? Гоголь-то тоже это чуял! Русь, куда ж несёшься ты? дай ответ! не даёт ответа. И не будет добра, пока мы не поймём, куда летим, пока не осознаем, что смысл этого полёта — вечно побеждать смерть и забвение, вечно искать и находить правду — и бороться за неё, вечно делать мир вокруг себя лучше: на то нам и дан разум. Мы здесь просто ещё не повзрослели; но помнишь, я тебе говорила как-то, что в любом человеке есть эта искра трансцендентности? так вот она воистину есть! Боец, что мне сейчас делать, куда бежать? — я вскочила, чувствуя себя Мишкой из «Весёлой семейки» Носова, который увидел первую наклёвку и сквозь неё — жёлтый цыплячий нос. — Чего приуныл-то, собственник-максималист? разве ты не ощущаешь эту радость, разлитую в мире, эту свободу?
Страшила слушал меня, закрыв глаза.
— Я тебя ему не отдам, — произнёс он наконец шёпотом.
— Боец, — я обняла его, — ведь ты уже говорил так на Покрове, и тогда мы с тобой оба погибли. А я, если бы не погибла, стала бы таким монстром, что лучше бы мне и вовсе не родиться. Я же не выбираю между вами, что ты вечно всё усложняешь! И здесь-то я могу двигаться сама, так что советую тебе не сопротивляться; и, повторюсь, я очень целеустремлённая. Я прекрасно понимаю логику апостола Павла, но мне-то он рот не заткнёт: я свою страну и свою планету не дам отправить в очистку кэша.
Страшила с отчаянием схватил меня за руку.
— Тогда я не понимал ничего, признаю, — сказал он, — но сейчас понимаю — и удерживаю тебя по другой причине. Посмотри, разве ты не видишь: ты больше не из металла, Дина, у тебя нет больше этих твоих сверхспособностей! Ты даже не понимаешь, насколько уязвима тут, насколько это опасно для тебя!
— Так, — сказала я со смехом, — отставить гиперопеку. Боец, если бы он считал, что это мне опасно, он бы со мной так и не заговорил. А раз он считает, что я справлюсь, то мне и подавно положено так считать. И вообще перестань нагонять панику…
— Да разве ты не видишь? — крикнул Страшила в отчаянии. — Он сам себя не щадит и от других ждёт того же! Дина, не губи себя, не делай того, что он тебе поручил, без тебя разберутся!
— Да он мне ничего не поручал.
Страшила замер.
— Он мне ничего не поручал, — повторила я со смехом. — Мне от него надо было одно: знать, что он есть и что он вменяемый. И он моё желание исполнил на двести… на две тысячи процентов! Он просто позволил мне ему доверять, ты понимаешь? А делать этот мир лучше я собиралась в любом случае.
Страшила схватился за голову; выглядело это довольно забавно, и я засмеялась.
— Дина, не надо, — взмолился он. — Не надо, давай я сам буду говорить… ну что ж ты с собой хочешь сделать?