— Поздно, дружок, это предложение было актуально на Покрове, надо было соглашаться раньше. А на Земле-то я могу действовать лично. Да и ты же не веришь на самом деле в то, что говоришь; вот тебе и воины-монахи тогда не поверили. Поэтому вас и оказалось всего семьдесят четыре справа от Щуки, да ещё и Корягу бедного сожгли. А меня такой расклад не устраивает. Блин, да это же и по науке так, что тебе радостно любить ближнего своего, что это приносит тебе счастье, а от убийства ты блюёшь; а придумали, что для этого нужно какое-то суперусилие души. Ничего там не нужно, просто мозги должны быть рабочие и душа живая. Эка невидаль, как сложно-то! Дать тебе послушать Келли МакГонигал?
— Да не все такие блаженные, как ты! — заорал Страшила в отчаянии, и я закрыла ему рот ладонью; хватит с местных жителей и моего ночного «благовестия». — Не у всех так работает!
— Может, и все — на самом деле. А если и нет, всё равно всякий человек ценен: любой, и Пичушкин, и Мерсо-посторонний у Камю. Думаешь, Мерсо просто так чувствует в финале общность с этим ласковым равнодушным миром? нет! Этот мир подобен любому из нас в отдельности и в совокупности, сечёшь? надо не тыкать другому человеку в зубы распятием с нотациями, а дать каждому жить и спокойно раскрывать то, что в нём заложено. А мы от этого ушли, у нас слово «толерантность» стало ругательством. Но я вижу, где мы свернули не туда; надо попробовать раскрутить всё, как надо. Помнишь, как мы перезапустили моду на бумажные шапки? вот примерно так же. Знаешь… у меня сейчас словно бы абсолютная тоника, которая одновременно при этом — фуга: как будто тоника в одной инерциальной системе отсчёта — раскручивается в глобальной по спирали. Это нельзя объяснить словами, пока сам не почувствуешь; но когда почувствовал, то ни за что от этого не откажешься. Знаешь, что такое мистическая сопричастность? вот это стопроцентно она, я аналитические справки по ней сочиняла. А теперь я её ощущаю! Так какую ты можешь предложить мне радость, которая бы затмила чувство моей общности с Вселенной: ведь любая моя радость берёт начало в ней? Чем ты можешь меня устрашить, если у меня душа горит от любви?
— Ты не сможешь выиграть, — прошептал Страшила. — Это просто невозможно; а ты не понимаешь, на что хочешь пойти!
— Во-первых, я как минимум могу вечно выигрывать, — сказала я со смехом. — А во-вторых, вот без осуждения: мой батя таких, как ты, называл гнилой интеллигенцией. Выпьем, мол, за успех нашего безнадёжного дела! А, маловер? Ведь ещё на Покрове говорила тебе: я вступаю в бой, чтобы победить, а не погибнуть. Ради победы и погибнуть не жалко, но это инструмент, а не цель, понимаешь? А я даже погибнуть не могу. И ты не можешь. Боец, алло, и это ты меня называл пораженцем, думающим лишь об отступлении? Чтобы победить, иногда нужно отступить, отдать столицу Наполеону: но это тоже только инструмент.
Где-то взвыла полицейская сирена, между домами мелькнули проблесковые маячки; даже в сумерках я увидела, как Страшила резко побледнел.
— Это нас арестовывать идут, — с юмором процитировала я вечного Булгакова. — Да не дрейфь, боец: нас ещё рано.
Я сказала и сама удивилась своей железной уверенности, что это пока не за нами: а ведь кто-то действительно грозился вызвать полицию после моего спича. Эх, Михаил Афанасьевич… он, наверное, и впрямь верил, что если в Москву приедет сатана, его попытаются замести, а не встретят хлебом-солью, что бы князь мира сего тут ни творил. С другой стороны, Булгаков и до перестройки не дожил.
— Всё будет хорошо, — со смехом успокаивала я моего бойца. — Всё будет хорошо, не бойся. Не век же нам мыкать беду и плакать о хлебе. Дубровский берёт ероплан, Дубровский взлетает наверх, и летает над грешной Землёй, и пишет на небе…
— Зачем ты с ней заговорил? — вымолвил Страшила сквозь зубы и яростно стукнул кулаком по скамейке. — Она же ненормальная!
— А ты что, против? — удивилась я. — Тогда это ты ненормальный, ну объективно! Завязывай со своей гиперопекой, чай, не маленькая. Боец, ведь я же не сумасшедшая, понимаю, где нахожусь… — Я вдруг осознала, что случайно повторила слова Лёвушки, и развеселилась ещё больше. — Ты не бойся, сокол мой: полагаю, это эффект новизны, и завтра я буду вести себя более вменяемо. А может, и нет. Но пока у меня — абсолютное счастье, и я не могу, не могу не петь! Слышишь — этот мир звенит, как музыкальная шкатулка? её только надо немножко настроить, и тут важно любое усилие — любое, оно не напрасно! Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь, всё мне ясно стало теперь; столько лет я спорил с судьбой ради этой встречи с тобой. Мёрз я где-то, плыл за моря, знаю, это было не зря, всё на свете было не зря, не напрасно было!