Тема возможностей моего загадочного речевого аппарата была пока оставлена, и парни пошли по лесу, дружелюбно переговариваясь. Я внимательно слушала их, стараясь запоминать как можно больше даже самых незначительных мелочей.
Когда монахи сочли, что настало время перекуса, то оба достали из сумок какие-то орехи и сухари. Страшилу это очень развеселило.
— Вам что, тоже положено сухпайком питаться, раз вы духа святого замещаете? У тебя нет чего посерьёзнее?
— Грехи замаливаю, — отшутился Цифра. — Больше, увы, ничего нет. У меня бы просто кусок поперёк горла встал, я же знал, что у тебя с собой только это.
— Ну… — неопределённо протянул Страшила.
«Возможно, товарищу куратору и можно доверять, — подумала я. — Но лучше я ещё выжду. Заговорить-то всегда успеется».
Перед следующим марш-броском они перемотали портянки; я внимательно рассматривала процесс и всё равно вряд ли смогла бы повторить это сама с первого раза. Мне показалось, что полотнище портянки было несколько длиннее того, которое до недавнего времени находилось на вооружении в российской армии, и я задумалась, какой вариант удобнее.
Шли парни долго, сверяясь с компасами. За время их общения я много чего усвоила, и больше всего мне «понравилась» местная система образования. Даже самый последний дурачок обязан был знать примерное содержание Великой священной книги и относиться к ней с почтением. А если он не мог подтвердить факт своего знания, то общество от него избавлялось либо как от еретика, отрицающего ценность Божественного откровения, либо как от умственно неполноценного, не поддающегося излечению. Больше никаких знаний на экзамене зрелости подтверждать не требовалось, и я почувствовала себя убелённым сединами доцентом.
Когда, готовясь к ночлегу, Цифра выдвинул предложение организовать лежанки из елового лапника, я всерьёз заопасалась, что в порядке воспитательного воздействия меня используют в качестве лесопильного инструмента, но, как оказалось, для этого у монахов имелись прелестные маленькие ножовочки с крупными зубьями.
Страшила уложил меня рядом с собой, а альбинос пошёл прогуляться перед сном. Как будто до этого они недостаточно прошагали за день.
— Блеснула шашка, раз и два, и покатилась голова, — вполголоса объявила я, удостоверившись, что фигура Цифры скрылась за деревьями.
— Я уж начал опасаться, что мне это всё показалось, — отозвался Страшила, почти не разжимая губ, так тихо, что его вряд ли мог услышать кто-то, кроме меня. — Ты напрасно боишься говорить при Цифре, он мой друг, и я не знаю никого порядочнее его. Если я и доверяю кому, то именно ему.
— А я вот не доверяю ни ему, ни тебе, — хмыкнула я. — Зря ты ему рассказал, но сказанного не воротишь.
— Не тебе говорить о безопасности, — сухо указал мне Страшила. — Довериться Цифре уж точно безопаснее, чем открыто заговорить с теми преподавателями.
— С кем?! Те мужички-грибники с топорами — преподаватели?!
— Да, они учат детей родной речи. Ты разве не заметила эмблемы у них на рукавах? А, ну ты же в этом не разбираешься…
— Если бы у меня были такие преподаватели, я бы уже стала олигархом. А у вас с Цифрой почему нет эмблем?
— Воинов-монахов и так ни с кем не перепутать, — заверил меня Страшила. — Даже если вдруг нет с собой меча, то сразу узнают по внешнему виду. У нас раньше полагалось, чтобы к левому надплечью был привешен енотовый хвост, но недавно, к счастью, отменили. Он мешал нормально сражаться.
— Енотовый хвост, — повторила я мрачно. — Я бы вам привесила собачью голову и метлу. А персонально тебе ещё и еловую ветку.
Страшила, разумеется, не знал, с кем я его сравнила, но намёк мой истолковал правильно.
— За ветку я хотел извиниться, — сказал он, немного смутившись. — Уже трижды пожалел, что погорячился. Виноват.
— Ладно, забыли, — оборвала я его. — Больше не делай так ни с кем и никогда. Как думаешь, твой чудо-куратор может подкрасться к нам в этом лесу, чтобы подслушать разговор?