Люблю ссылаться на Стэнфордский эксперимент Филиппа Зимбардо: власть определяет очень многое, а в нашей стране всё почти полностью определяет личность. Народ у нас способен на такие чудеса… но чтобы они произошли, надо создать подходящую среду, и тогда она была. Если уж на то пошло, успешная индустриализация СССР, создание экономической системы, эффективной настолько, что она выстояла в Великой Отечественной и переломила хребет нацизму, само по себе было достаточным чудом. И создал его человек, в том числе трудившийся в тылу, работавший и выживавший наперекор всему. Правда, кроме этого человека, были и спекулянты, и воры, которых после войны отлавливали товарищи типа вайнеровского Шарапова. И были те, кто строчил донос или соглашался по нему выбивать показания из заведомо невиновного и потом не замечал в упор членов семьи врага народа. Ведь не могли же они и правда верить, что перед ними сплошь ЧСИР и ЧСВН?
Так-то в Российской империи тоже была система лагерей для политических; другое дело, что они оттуда бежали, куда хотели, и к чему это привело Российскую империю? Может, и СССР должен был иметь дырявые границы и дырявые лагеря? А если говорить о скорорешительных судах, то это вообще изобретение Столыпина. Методы кровавого Сталина не очень отличались от тех, которые применялись при канонизированном Николаше. Да и в принципе при тиране Сталине люди как-то не особенно вешали нос: я вспомнила график, на котором чётко был виден уверенный рост населения СССР, перебитый только «горбом» от присоединения в сороковом новых территорий и «заломом» последовавших потерь в Великой Отечественной; демография показывала, что для большинства жизнь всё-таки продолжалась.
Хотя, как любит говорить мой крёстный, «нас… имеют, а мы крепчаем», так что сам по себе демографический рост ни о чём ещё не говорит. Да и к тому же, несмотря на все мои замечательные рассуждения, я категорически не хотела бы жить в то удивительное время.
Тут вдруг в дверь забарабанили, и у меня мурашки побежали на кромке, когда я представила, что там могут стоять мрачные парни в фуражках с васильковыми тульями, хоть я и понимала умом, что оказаться здесь они не могут ни под каким соусом.
Страшила как раз вышел из душа и впустил Цифру. У того были красные глаза, но не в том смысле, в каком это обычно пишут про альбиносов, а просто он не спал всю ночь или плакал (впрочем, последний вариант я отмела как несостоятельный).
— Дина и Страшила, — обратился он к нам скороговоркой. — Вам деньги нужны?
— Конечно, — ответила я.
— Не особо, — отозвался мой юродивый боец одновременно со мной.
— А я говорю, нужны!!
Цифра немного задумался.
— Я понимаю, что никаких прав на этот меч не имею, — сказал он мне, — фактически ведь он — твоя копия, а предназначался Страшиле. Просто сейчас действительно нужны бы деньги… на доброе дело, не могу объяснить подробнее.
Я с подозрением уставилась на него: мне не очень нравились добрые дела, про которые нельзя говорить. С другой стороны, Цифра вполне мог бы наплести про больного сыночка какого-нибудь воина-монаха, которому нужна матпомощь, чтобы съездить в паломничество к богу полечить спинальную мышечную атрофию; а он не стал ничего придумывать. Потом, возможно, он не хочет говорить именно при Страшиле… так-то мы с товарищем Цифрой втайне договорились о революционной деятельности, а на подобное нужно много денег…
— Поскольку меч принёс ты, — рассудила я, — и вообще-то мог бы и не подходить к нам в лесу, не нарушать правила, а втихомолку оставить его себе, то у тебя такие же права, как у нас. Поэтому делим деньги на три части. Если останется лишняя монета, как в песне «КиШа», пожертвуете её мне.