— Рассказывала, — отозвался Страшила чуть слышно, — потому и говорю… Ну хоть ты вразуми её, прошу!
Я каким-то образом ясно ощутила взгляд Щуки, хоть и не видела его самого: он смотрел на меня с укоризной, но глаза у него смеялись.
«Сказал же: действуя так, впустую потратишь жизнь, — услышала я его голос. — А можешь — больше».
«Я не могу о тебе молчать, — взмолилась я. — Ведь ты же — свобода и радость, ты правда всюду, только слепой может тебя не видеть! а я слишком хорошо знаю, как тяжело без тебя, когда смотришь — и не видишь в упор!»
«А можешь — больше», — повторил Катаракта с улыбкой в голосе.
«Согласна, — признала я, подумав. — Веру и любовь не навязывают насильно, иначе получишь лишь неверие и ненависть: Артур Шопенгауэр. То есть… не то чтобы немецкие философы были для меня бо́льшим авторитетом, чем ты…»
Катаракта только рассмеялся в ответ.
— Ну ты давай недолго там, — проворчала я Страшиле. — В прошлом столетии тоже вот так клювом щёлкали. Дощёлкались. И в начале века, и в конце. Вот что: раз ты спать не планируешь, найди-ка в Интернете Канемана, Thinking, Fast and Slow; просто прекрасно, что ты можешь без проблем читать литературу в оригинале. Начнём с лёгонького, утром спрошу, что понял из прочитанного. Я из тебя сделаю человека, помяни моё слово.
Я улеглась, снова обняв Страшилу за талию, и, чувствуя, что проваливаюсь в сон, вспомнила Бродского: «Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака, на лежащего в яслях ребёнка издалека, из глубины Вселенной, с другого её конца, звезда смотрела в пещеру: и это был взгляд Отца»…
Люди просто не понимают, что смотрит-то он на всю нашу юную Землю: на нас всех.
Конец