— Это понятно, — заметил Страшила.
— Понятно? — удивилась я.
— Ну, скажем, при ударе влево мечника невольно дёргает вправо.
— Гхм… да, — согласилась я, — это закон сохранения импульса. Так вот, если кальмар находится у поверхности воды и направит сопло в сторону дна, очевидно же, что его при должной отдаче выбросит наверх?
— И у вас такие кальмары правда есть?
— Правда есть, — заверила я. — Я салат с ними люблю.
— И кракены есть?
— Эмм… — я смутилась. — Понимаешь, у нас исследовано всего несколько процентов от мирового океана. Так что, на самом деле, может быть всё, что угодно. Вот рыбы огромные точно есть, величиной с пять таких вот комнат.
— Пять?
— Ага. Китовые акулы. Они питаются крилем… планктоном… мелкой рыбкой. На людей не нападают.
Вообще-то я не была уверена, что комнат вышло бы именно пять: метраж помещения я определяла намного хуже Жеглова. Но в длину комната, на мой взгляд, не превышала четырёх метров.
Страшила осмотрел свою комнатушку.
— Пять, — повторил он.
— Ты мне не веришь, что ли? — обиделась я. — Китовые акулы достигают в длину двадцати метров.
— А метр — это сколько?
— Метр есть одна сорокамиллионная часть Парижского меридиана, — авторитетно ответила я. — А ещё расстояние, которое фотон преодолевает в вакууме за одну трехсоттысячную долю секунды. Что, много тебе это сказало? У меня рост метр семьдесят три, вот и считай. Слушай дальше. У нас раньше существовала отвратительная система социального неравенства, когда с одной стороны — угнетённое большинство, крестьяне, а с другой — так называемые помещики, меньшинство, наделённое всеми привилегиями и неограниченной властью над большинством. Ну и понятно, они этой властью злоупотребляли.
Я думала, что Страшила сейчас спросит, как именно угнетённое большинство связано с кальмарами. Но он успел вытащить из тумбочки чищеные орехи (кажется, лещину или фундук), и их поедание занимало его намного больше.
— Цифра сказал бы на это, что и большинство виновато, что позволило себя угнетать, — довольно-таки равнодушно заметил Страшила.
— Да, — согласилась я, — с этим трудно спорить. Однако некоторые люди в меру своих сил и способностей стремились изменить сложившийся порядок. Насколько это у них получалось — другое дело, но главное, что они пробовали. И в конце концов кое-что таки получилось, потому что в тысяча восемьсот шестьдесят втором году наш император Александр Второй любезно продал свободу большинству. Государство получило с этого нехилый навар, а императора назвали освободителем. Тогда возник дефицит, начали брать внешние займы, и значит, можно было торговать чужой свободой.
Я могла рассказать о правлении Александра Второго ещё много чего. Мне как раз пришло на ум, что то, что происходило в селе Пратулин, было бы уместно поставить в один ряд с местной манерой убивать антитеистов. Людей расстреляли и покалечили за то, что они отказались по приказу поменять веру и не отдавали ключи от местной церкви. Но я и так ухитрилась изрядно растечься мысию по древу, приплетя кальмаров, помещиков и Парижский меридиан: следовало приближаться к сути дела.
— В конце концов люди разозлились, и императора убили, — продолжала я мрачно. — В тысяча восемьсот восемьдесят первом году. Штука, которой его убили, была начинена «гремучим студнем»… не спрашивай, что это такое; сделал её народоволец Николай Иванович Кибальчич. Народоволец — это значит из организации «Народная воля». Так вот его расчёты предвосхитили изыскания Ивана Всеволодовича Мещерского и господина Циолковского на тему конструкции чудесного летающего аппарата на реактивной тяге. То бишь ракеты. Это, в общем, большой металлический кальмар без щупалец, у которого такая реактивная сила, что он может летать.
Страшила удивлённо, но без недоверия поднял брови и ободряюще кивнул: