Мой друг несколько раз пытался поговорить с пациентом. Тот не мог сказать, почему он оказался в клинике.
Единственное, что он точно помнил, это дату своего рождения. Родственников у него не было, никто ему не писал, никто не приходил. В клинике к нему все хорошо относились. До самого последнего времени он работал садовником.
Поразительно то, что физически он еще очень крепок. Видит без очков, хорошо слышит. Правда, он больше не может возиться в саду. Единственное удовольствие, которое у него осталось, это курение. Он выкуривает полпачки в день.
— За двадцать лет он, наверное, и десяти минут со мной не проговорил, — сказал заместитель главного врача. — Он всегда молчит. Хороший мужик, безобидный. Пока мог работать, он все делал быстро, никогда не сидел на месте. Приятно было видеть человека, которому нравится трудиться.
Мой друг с изумлением наблюдал за своим таинственным пациентом. Это был человек, о котором время забыло. Безобидный старичок, которого отправили в психиатрическую клинику семьдесят лет назад и которого так и не выпустили на свободу, смотрел на врача спокойным и безмятежным взором. Он ни на что не обижался.
Ровесник века, он даже не был знаком с тем, что принес человечеству XX век. Он не испытал радостей нашего столетия, но и не страдал от его несчастий. Он никогда не звонил по телефону, не управлял машиной, не летал на самолете и вообще никуда не ездил.
— Но в принципе, почему его могли поместить в эту клинику? — спросил я, когда мой друг все это рассказал.
— В те времена психиатрия была ограничена в методах и средствах, — ответил он. — Больного первым делом отправляли в клинику. Позднее стало ясно, в этом не всегда есть необходимость. Теперь-то мы понимаем, что, если у больного и есть отклонения, их можно лечить, оставляя человека в привычном, нормальном окружении, а не вырывая из жизни.
— Но он все-таки нездоров? — уточнил я.
— Да, это очевидно, но почему его продержали в клинике семьдесят лет, не понимаю!
— Может быть, его отправили в психушку, как это позднее делали с диссидентами? — предположил я.
— Нет, — сказал мой друг, — это началось в шестидесятых годах.
— Неужели нет ничего, что могло бы натолкнуть на мысль о его прошлом?
— Он постоянно рисует, — сказал мой друг. — Карандашом на обычной бумаге. Очень примитивно и всегда одно и то же. Он рисует пожарных в касках старого образца и пожары. Его в клинике за глаза так и называют «пожарным».
— Так, может быть, он и был пожарным?
— Я написал письмо в Министерство внутренних дел, у них хорошие архивы. Особо просил проверить, не служил ли он в пожарных частях. Ответ отрицательный.
Мой друг не успокоился и написал еще и письма в Министерство обороны и в Федеральную службу безопасности — на всякий случай. Ответили отовсюду, хотя и не скоро. Этот человек нигде не числится. Он не состоял на военном учете и не совершал никаких преступлений, даже нигде не был прописан. Его паспорт хранился в сейфе главного врача и был девственно чистым — никаких пометок.
— Может быть, он сам стал жертвой пожара? — предположил я.
— Не похоже, — покачал головой мой друг. — Он должен бы бояться огня, разговоров о пожарах. Но нет, он раньше охотно помогал в котельной, жег листву в саду. Конечно, — добавил он, — рисунки для психиатра важнейший материал для размышлений. Наверное, это ключ к тому, что с ним произошло. Но пациент слишком стар, чтобы достучаться до его заблокированной памяти.
— Может быть, его надо подвергнуть гипнозу, — наивно предложил я.
Мой друг посмеялся: гипноз серьезное дело, только дилетанты думают, что с помощью гипноза можно творить чудеса.
— Боюсь, что мне так и не удастся разгадать эту тайну, — вздохнул мой друг. — Эта история для тебя, — сказал он, прощаясь, — ты любишь такие загадки.
Он оставил мне несколько рисунков своего странного пациента. Рисунки не профессиональные. Этот человек никогда не учился рисовать, но советских пожарных двадцатых годов он изобразил достаточно точно.
Наверное, он все-таки пострадал из-за пожара, подумал я. Может быть, все родные его погибли и он повредился в уме. Иначе зачем ему рисовать пожары и пожарных?
Я даже попробовал найти следы такого пожара. Если в огне гибли люди, об этом в те годы писали в городской хронике. Этого человека отправили в клинику в двадцать восьмом году, значит, следовало порыться в газетах двадцать седьмого — двадцать восьмого годов.
Смотреть старые газеты — утомительное, но безумно интересное занятие. В подшивке «Вечерней Москвы» я нашел описания множества пожаров, но нигде не было упоминания о молодом парне, который бы потерял в огне дом и родных. Я уже стал думать, что я ошибся. Мало ли почему в поврежденном мозге больного рождаются огненные видения и лица пожарников в касках…