Чья-то маленькая ладошка касается моего плеча. Аврора.
— Что произошло? Что с ней, блядь произошло? Кто это с ней сделал? — начинаю кричать, подрываясь с земли.
— Не знаю, Дамир, — пугается моей реакции девчонка. — Мы были в универе, потом пошли в кафе на большой перемене, там встретились с Сережей, — перечисляет, — но после того, как Ника разнервничалась мы быстро вернулись в корпус и я оставила ее возле гардероба. Договорились, что увидимся уже в общаге.
— И все?
— Да, — кивает. — А потом я зашла в комнату и… — начинает рыдать. Притягиваю к себе и обнимаю. Понимаю, что испугалась за подругу сильно.
— В какую больницу ее увезли знаешь?
— В третью городскую.
— Погнали.
Уже в машине Аврора предлагает позвонить Косте, брату Ники. Соглашаюсь. Он ее самый близкий родственник, он должен знать, что его сестра в больнице. Пока Аврора пересказывает Косте все произошедшие события, тот уже несется в аэропорт, а она снова плачет. Блядь, самому хреново. У меня нет сил еще и девчонку успокаивать.
— Возьми себя в руки! — рычу на нее. — Хватит реветь! И так тошно!
— Это ты! — срывается, — ты во всем виноват! Ты со своим дурацким спором! — поворачивается ко мне, впивается в меня злым взглядом, начинает бить меня своими мелкими кулаками. — Это ты довел ее до такого состояния! Это из-за тебя она может потерять вашего ребенка. Боже, сколько она плакала, сколько рыдала в подушку, думая, что я не слышу и не понимаю. При мне крепилась, бодрилась, но как только наступала ночь, то я раз за разом слышала ее всхлипы. Боже, какой же ты мудак, Дамир! Мало тебе было той бедной девочки, что из-за тебя в психушку загремела, так теперь ты пошел дальше и решил угробить двоих!
Слышать все это было больно. Очень больно. Моя малышка страдала, а меня не было рядом, чтобы уберечь, успокоить. Сука, да что ж так все херово-то?!
Торможу у больницы, херачу руками по рулю, рыча словно раненый зверь. Аврора сидит тихо. Кажется, даже не дышит.
Перевожу дыхание и беру себя в руки.
— Выговорилась? — поворачиваюсь к ней и смело смотрю ей в глаза. — Ты нихрена не знаешь ни о девушке и, как ты выразилась, психушке. И тем более не знаешь о споре! — начинаю кричать, выдавливая из себя всю душевную боль что сейчас даже дышать нормально не дает. — Нихрена не знаешь. Я защищал ее, ясно? Защищал! Если бы не договорился, если бы не впрягся в этот спор, Нику по кругу бы пустили ради победы, понимаешь ты это свое блондинистой башкой?
Аврора застыла. Смотрит на меня стеклянными глазами, полными слез и не может произнести ни звука. Только губами шевелит.
— Я ее летом увидел впервые, когда она в универ приходила то ли экзамены сдавать, то ли результаты узнавать, — вспоминаю. — Она была такой… необычной, красивой, нежной. Такой непохожей на всех. Я с ума по ней сходил. Бредил ею. А потом случилась новая встреча, когда ее заметил не только я. Пацаны к ней клеиться грубо начали, я их приструнил и одна сука считала мою реакцию на Нику, затеяла весь этот трэш со спором. Предложила ее пацанам. А они… Короче, я перебил ставку и взял спор на себя, потому что я уж точно бы ее не обидел.
— Но она сказала, что ты…
— Да знаю я, что она сказала. Даже знаю, кто именно ей поведал об этом гребаном споре. Знаешь, — усмехаюсь, — а я ведь за несколько часов о нашей ссоры разрулил этот вопрос. Договорился с Ольгой о том, что она сваливает с баблом и не отсвечивает. Запретил к Нике приближаться. Но не успел, видимо…
— Погоди… — Аврора хмурится. — То есть ты хочешь сказать, что Оля Терентьева рассказала Нике все?
— Ну да, она самая. Сука… Чуть не придушил ее, когда узнал. Она заяву, тварь, на меня накатала и меня под белы рученьки в отделение сопроводили. Отец помог, конечно, но из-за этого запретил мне к Нике подходить, пока не успокоюсь. Вот и сидел дома. А мрази этой отец еще бабла отвалил и на поезд посадил до родной деревни.
— Так это, получается, несколько дней назад произошло?
— Ага, почти две недели назад.
— Стоп, стоп! Но Я видела Олю сегодня в универе дважды.
— В смысле? — туплю. Как?
— В прямом! Когда мы шли в кафе, твой брат с ней спорил о чем-то. А потом, когда в универ вернулись, она в гардероб тоже куртку сдавала.
— Блядь, да как так-то?! Сука, неужели и тут она. А что потом было? Ты видела? Она с Никой разговаривала?
— Не знаю, я ушла почти сразу на пару.
— Так, ладно, — выдыхаю. — С ней разберусь позже. Надо узнать что там с Никой. Идем.
В приемной за стойкой ресепшена сидит медсестра. Когда подхожу к ней, начинает вульгарно улыбаться. Не будь я по уши влюблен в Нику, может, и обратил бы внимание на столь откровенный невербальный подкат. Но сейчас все мимо! Мимо!
— Девушка, — обращаюсь к ней, игнорируя все ее “жесты”, — к вам Аверину Нику привезли несколько минут назад. Где она? Что с ней?
— А вы кем, простите, ей приходитесь? — мигом с ее лица слетает похотливая улыбка.
— Муж! — Аврора смотрит на меня, раскрыв рот, не скрывая удивления. Блядь, ну хоть бы подыграла что ли! — Будущий. Что с ней?
— В операционной она, — фыркает эта нафуфыренная стерва, меняясь в голосе и поведении. — Четвертый оперблок. Можете подождать вон там! — своим наманикюренным пальцем указывает вглубь коридора.
Проходим, садимся, ждем.
Мне больше ничего и не остается, кроме как только ждать. Ну и молиться за свою Зеленоглазку и нашего ребенка. Молиться об их спасении. Я ведь вспомнил слова.
Отче наш…
Глава 28
Ника
Пик… Пик… Пик…
О, блин, какой же раздражающий звук. Бесит это пиканье. И запах лекарств раздражает. И тело все болит, словно меня отпинали.
— Ай! — в попытке повернуться на бок, потому что устала лежать в одном положении, резко кольнуло на сгибе локтя.
Открываю глаза, несмотря на то, что это очень сложно сделать, словно пудовые гири к векам приделали. Но все же справляюсь с этой невероятно трудной задачей. Яркий свет бьет в глаза. Приглядываюсь. Белые больничные стены, в вену, там где было больно, введена игла, от которой по тонкой трубочке бежит жидкость. Так, понятно. Я в больнице под капельницей. Но как я сюда попала?
Тело затекло, во рту пустыня Сахара, но я из последних сил приподнимаюсь на одной руке, стараюсь рассмотреть все, что вокруг меня, в поисках вожделенной жидкости. Первое, что замечаю, букет на тумбе рядом с кроватью. Теперь понятно, почему в типичный “больничный” запах примешивались цветочные нотки. Графин с водой обнаруживаю на столике в углу, что стоит рядом с небольшим креслом для посетителей, в котором сипит Костя. Прикидываю, смогу ли встать и дойти до столика. Надо, потому что и в туалет очень хочется.
Так стоп!
Костя??? Что здесь делает мой брат?
— Костя? — зову брата. Не слышит. — Кот! — громче.
— Ника? — брат открывает глаза, резко поднимается с кресла и подходит к кровати, притягивает к себе, обнимает. — Ника, сестренка, как же ты меня напугала. Я думал, свихнусь к чертям, пока ждал, что ты проснешься? Ты как? — отстраняется, заглядывает в глаза.
— Если честно, не знаю, — хриплю в ответ. — Я не знаю, что произошло и как я сюда попала.
— Тебе… — Костя мнется, отводит взгляд, словно что-то скрывает. Замечаю у него на скуле большую ссадину. — Тебя отравили, Ник. Подсыпали, как выяснилось, в воду один препарат, который вызвал у тебя сильное кровотечение. Если бы… Блядь. Даже думать об этом страшно, Ник.
— Как кровотечение? Нет, нет, нет! Боже, нет! — истерика набирает обороты, паника захлестывает. В голове пульсируют слова брата: “Отравили”, “Кровотечение”… Нет, только не мой малыш. — Нет, нет! — из глаз брызгают первые слезы. Обхватываю свой живот и сотрясаюсь в рыданиях, покачиваюсь на кровати, словно сумасшедшая.
— Ника! Ника! — Костя трясет меня за плечи, — успокойся! Ну же! Услышь меня, Ника! Все хорошо!