Кошелев нагнулся к телеге и побледнел от запаха гноя и корпии.
– Павел, Бог ты мой… Тяжело?
Мальчик поморщился и прошептал, отвертываясь:
– В живот.
– Бог мой, в живот… Сказывал, не ходи в армию, поспел бы, так не послушал… Бог мой… Где ранен, когда?
– Под Смоленском, сударик, оны тоисть уси под Смоленском ранеты, – приветливо и охотно сказал за Павлушу русобородый плотный мужик.
Возчики без шапок столпились у телеги, слушая, как черноволосый барин пеняет барчонку.
Костлявые солдаты, обмотанные тряпьем, точно Лазари в пеленах, подымались в телегах. Егерь в кивере, вбитом на обмотанную голову, стал во весь рост и погрозил кулаком:
– Тро-о-огай…
Из кожаной сумки Петр вытряхнул брату в сено кисет с червонцами, комок полотенца, пистолетный пыж, тумпаковые часы, томик Вольтера в пергаменте, надкусанную пшеничную булку с изюмом, все, что было в сумке.
– Куда приказано их везти? – зеленоватые, с бархатными точками, глаза Кошелева стремительно окинули мужиков. Во всех глазах скользило серое небо.
– В Москву, известно куды, – недружно загудели возчики.
– Слушайте, вы, ежели мне брата не сбережете, ежели вы…
– Не надобно, братец… Мне хорошо, – Павлуша поморщился и поднял к лицу сквозящую кисть. Петр прикрыл его шинелью.
После свидания на Смоленской дороге он больше не встречал брата.
– Что творится и-и, Боже мой праведный, – вспомнил Кошелев слова армейского капитана и подумал: «Быть не может, чтобы Павлушу оставили в Москве».
В орешниках, с обрыва, снова открылась московская дорога.
Внизу идут бородачи в синих кафтанах, по виду купцы или сидельцы, бабы с ребятами, попы в бархатных камилавках, мастеровые, похожие обритыми головами на каторжных. Все грудятся под многопудовым киотом.
Пылают кованые ризы, душный ветер бьет ленты икон, киотные шесты скрежещут на полотенцах, точно у мастеровых и купцов железные плечи. Кошелев с изумлением смотрел на медное шествие.
Скоро копыта Тезея затопотали по бревенчатому настилу, и чем дальше в пустой квартал ступал конь, тем согласнее и печальнее доносился рокот московского отхода.
Потянулись сумрачные пустыри, низкие строения старообрядцев, белые домы в один этаж под железными кровлями. Ворота постоялого двора отворены настежь. Пусто в квартале. Бухнул далекий пушечный выстрел. Кошелев придержал коня, покуда не смолк мягкий гул. Он заслушался согласного шума, похожего на дальнюю музыку.
Из-за угла наскакали донцы. Казаки пригибались к седлам, красные пики прыгали у стремян. Один казак, безбородый, с одутловатым лицом, круто попятил коня:
– Ваше благородие, куды? Ай не знаешь, – он в Москву зашедши?
– Полно врать, борода.
– Ей-Богу, зашедши, – казак прижал пальцем ноздрю, шумно высморкался на мостовую. – Повертай… Вся евонная сила по городу прет.
Вдруг полоснуло огнем, шарахнулся Тезей, Кошелев потерял стремя. И когда Кошелев поймал стремя, казаков не было, а с конца пустой улицы редкой цепью, ружья наперевес, медленно подымались солдаты в синих мешковатых мундирах с красными нагрудниками.
Тезей заупрямился. Кошелев обрывал тугую пистолетную чушку, когда его окружали французы.
Смуглый сержант с обвислыми усами приставил штык к потной груди Тезея. Конь успокоился. Сфыркивая и чихая, он замотал головой, точно здороваясь с французами.
Другой солдат вырвал у Кошелева пистолет. Сержант сказал что-то повелительно и подал Кошелеву потную руку.
Кошелев сам прыгнул на землю. Тяжело дыша, он стоял среди синих солдат, и ветер шевелил его влажные волосы. Француз с оборванной эполетой, сверкнув зубами, ударил Тезея прикладом по заду. Конь дрогнул и поскакал, звеня пустыми стременами. Солдаты коротко рассмеялись.
«Я потерял кивер, – подумал Кошелев. – Я в плену».
Солдаты шли кучкой за русским офицером, негромко переговариваясь.
На улице вольным строем стоял неприятельский полк, ружья были сложены в козла, а солдаты полулежали вдоль забора. Кошелеву приходилось прыгать через пыльные ноги.
Это был испанский батальон, выдвинутый к заставе. Сержант за рукав подвел Кошелева к тучному полковнику в зеленом мундире. Седой испанец сидел посреди мостовой на барабане. По животу, на желтом жилете, были отстегнуты медные пуговки. Испанец что-то жевал, и его обрюзглые щеки шевелились лениво.
Он кивнул Кошелеву и застегнул на брюхе медную пуговку.
Уже была ночь, когда Кошелева вели по московским улицам и когда он узнал стену Кремля, отвесную громадную тень в зеленоватой пустыне неба. На площади горели костры, ходило зарево по низу стены. Французы, у многих мундиры внакидку, подымались от костров и вглядывались в идущих.