В Петровском погасли китайские павильоны, беседки; у дворца, накинув на головы шинели, прыгали через ручьи часовые, на размытом плацу в водороинах гнало с водой песок, и кипели на лужах пузыри.
К дворцовому подъезду, кренясь и выбивая веера брызг, подкатили московские дрожки, похожие на ком мокрой глины.
Тощая дама в синем чепце с лентами, прилипшими к щекам, опустила с головы синюю юбку, с которой стекала вода, встряхнулась, и, в обход луж, запрыгала по двору.
На крыльцах ее встретил маршал Мортье. Он вышел под дождь без шляпы и, стоя в луже, подал даме руку. С маршалом дама вошла в подъезд.
Там она подняла синюю юбку. Под нею была другая, лиловая, дама приподняла и ее, забелелась третья, вероятно, нижняя, в измазанных мокрой глиной воланах.
Дама отвернулась от маршала и проворно провела воланами по лицу.
– Это Ноев потоп, – сказала она. – Мой чепец, мои фонтанжи… Но теперь, кажется, я могла бы идти к его величеству.
Мокрая дама в синем чепце, которая явилась в Петровское, как чучело, набитое водой, была магазинщицей с Кузнецкого моста, госпожой Обер-Шальме.
У нее были очень быстрые, блестящие глаза, левый слезился. Тощая, даже костлявая, со сдавленным шафранным лицом, с коричневой бородавкой на остром подбородке, с золотыми браслетами на худых запястьях, она больше походила на старую цыганку, чем на француженку.
Ожидая у белых дверей, дама приподняла синюю юбку и, придерживая ее на впалом животе, вытянула из бокового карманчика нижней, лиловой, черепаховую табакерку. С удовольствием набрала полную понюшку.
Она чихнула еще в дверях. Когда она поклонилась императору, она чихнула снова, точно мокро хрустнула, и зажала нос тощей горстью.
Император слегка улыбнулся.
– Вы озябли, не правда ли?
– Нет, Ваше Величество, я не озябла, но этот табак… Мне подарил его неаполитанский капитан. Простите, но я…
Обер-Шальме очень быстро приподняла синюю юбку, за ней лиловую, что-то забелелось, кажется, панталоны. Император отвернулся к окну. Обер-Шальме высморкалась шумно и с удовольствием.
– Ах, Ваше Величество, какие события, – она прокашлялась. – Я разорилась в два дня…
Император, заложив руки за спину и склонив голову слегка набок, с приятной и вежливой улыбкой не слушал ее жалоб.
Смелым голосом, звякая браслетами, госпожа Обер-Шальме, воодушевляясь, рассказала, что ее дом, ее мастериц, отстояли неаполитанские офицеры, но их ограбили, не офицеры, нет, но у них вынесли отрезы бархата, даже кровать, триста тысяч из шифоньера, нет, пятьсот, страусовые перья солдаты вставляли в кивера, это смешно – дамские перья на киверах, но это возмутительно, ее разорили, она никому не позволит.
Сдавленное лицо вдруг заморщилось, дама звонко чихнула, отдернув головой, как лошадь.
– Вот, Ваше Величество, я чихаю, прошу простить, – сказала она изумленно.
– Возьмите моего табаку. Я думаю, он мягче, чем у неаполитанского капитана. Ваша жалоба будет удовлетворена, я надеюсь.
Император постучал по табакерке ногтем и подал ее Обер-Шальме.
– Я не сомневаюсь в справедливости Вашего Величества, – сказала дама, приседая с табакеркой в руке.
Эта смешная старуха, обверченная мокрыми юбками, уже сердила императора. Он просил вызвать дельного человека, хорошо знающего русских, а ему прислали чихающую торговку. Но он упрямо встряхнул головой. Его глаза облили Обер-Шальме сильным серым светом.
– Все же я желал бы спросить вас, – сказал он с досадой. – Мне доложили, что вы достаточно долго жили в Москве?
– Долго ли, кажется, всегда… Это был очень недурной город, Ваше Величество.
– Не сомневаюсь. Постойте. Подумайте и ответьте мне точно и прямо. Прошу вас.
– Да, Ваше Величество.
– Хорошо. Что вы думаете о предложении освободить русских крепостных, миллионы рабов?
– Освободить миллионы рабов…
Госпожа Обер-Шальме широко и пристально взглянула на императора.
В мокром чепце, с седыми акрошкерами, обвисшими жидкими косицами у щек, госпожа Обер-Шальме задумалась, пригнув голову набок. Она стала похожа на старого еврея с жидкими пейсами и слезящимся глазом.
Медленно, думая, она заправила понюшку в одну ноздрю, потом – в другую. Глаз сверкнул умно и печально. Зазвенели браслеты. Она подала императору табакерку:
– Государь, разве женщине думать о таких вещах… Однако, я скажу вам со всей откровенностью: одна треть поймет ваше благодеяние, две другие даже не поймут, о чем им говорят. Я знаю русских рабов.
– Но пример первых может увлечь остальных, – быстро сказал император, повертев пальцами табакерку.