Выбрать главу

– Однако плясать не собираешься? – Кибрит разоча­рована.

– Зиночка, за помощь огромное спасибо, без тебя – зарез! Но радоваться… Понимаешь, сидела заведующая, истово клялась всем святым, что пожар и ревизия – случайное совпадение…

– И ты поверил?

– Нельзя же никому не верить! Когда верится – верю.

– Я не о том. Но у тебя такой нюх на вранье!

– Я и сегодня ей поверил! – сердится Знаменский. – Даже сейчас верю, что не знала она о поджоге!

– Удивительно! По-твоему, Стольникова – невин­ная овечка?

– Разумеется нет!

– Тогда ты сам себе противоречишь!

– Обстоятельства противоречат. С одной стороны – недостача и ревизия. Чего еще? Ясно. А с другой стороны, я убежден, что пожар для нее неожиданность!

Стольникова выскакивает из «аварийной» у ворот склада – не своего, сгоревшего, а другого. Тут все как-то почище и посолидней. Вахтер важничает, словно церемо­ниймейстер.

– Вы куда, гражданочка?

– Ленка на месте?

– Что еще за Ленка? – одергивает он. – Заведующая складом, товарищ Уварова, у себя.

– К ней я! – порывается пройти Стольникова.

– Минутку! – загораживает дорогу вахтер. – Вам она лично требуется?

– Лично и срочно!

– Обязан доложить. Организация? Фамилия?

– Скажи, Дуся пришла!

– Вы не покрикивайте. Доложу – примет. Или не примет. По усмотрению. – Он звонит по внутреннему телефону. – Елена Владимировна, Сидоров беспокоит. Тут вас Дуся спрашивает… Ясно. Будет исполнено. – Обернувшись к Стольниковой, говорит ледяным тоном: – Велела обождать. Присядьте пока.

Стольникова, округлив от безмерного удивления глаза, садится…

Уварова в своей конторке оглядывает небольшой стол, накрытый к чаю, достает коробку конфет. Она развязывает шелковый бантик на коробке, когда врывается разъя­ренная Стольникова:

– Ты, Ленка, сдурела – держать меня в проходной?!

– Да народ был посторонний, Дусенька. Зачем при чужих?

– Я со мной так обращаться не позволю!

– Батюшки, нервы-то у тебя ходуном. Седуксен по­пей, Дусенька. Таблетки такие. Говорят, помогают.

Участлива и доброжелательна Уварова через край – переигрывает: в ласковой улыбочке скрытое коварство.

– Скоро сама будешь пить! Килами!

– Зачем мне? Я спокойная.

– Сатана ты в юбке!

– Не обижаюсь, Дусенька. Знаю, несчастье у вас. По­советоваться, видно, пришла? Давай чайку. Прошлый раз ты меня поила – теперь мой черед, – и разливает чай.

– Да я у тебя крошки не съем, глотка не выпью! Прошлый раз… прошлый раз ты, подлая… – задыхаясь, начинает она.

– Когда я срок отбывала, – с нажимом перебивает Ува­рова, прихлебывая из чашки, – очень к чаю пристрастилась.

– Срок? – ошарашенно переспрашивает Стольнико­ва. Сбила Уварова ее наскок.

– Ну да, срок. Давненько то было, можно сказать, в другой жизни. Но привычка осталась – крепкий люблю, в красноту.

– Во-он кто ты есть!

– Я есть уважаемый работник, всегда на лучшем сче­ту. Это ты, голубонька, под следствием.

– Врешь, не отвертишься! – Стольникова ударяет кулаком так, что чашки подпрыгивают…

Наташа, племянница Уваровой, и кладовщица по­старше идут по двору, приостанавливаются против окон конторки.

– Кто это у хозяйки? – спрашивает кладовщица.

– Не знаю. – Наташа пожимает плечами.

– Больно расшумелись.

– Нам что за дело? Пошли…

В ссоре Стольниковой и Уваровой произошел между тем перелом. Уварова оставила елейный тон.

– Этот разговор кончен! – непререкаемо произносит она. – Ваша беда – ваш и ответ.

Стольникова клокочет от бешенства:

– Значит, мы с Женей отдувайся, а ты, гадина, в стороне?!

– Потише, переборки тонкие. Тебе первой лучше, что я в стороне. Прикинь-ка, если ума хватит!

– Ну, Ленка!.. Сколько жила – таких не видела!

– Плохо смотрела. – Уварова подливает себе чаю. – Жизнь у нас, конечно, разная была. У тебя чересчур вольготная, вот ты на плаву и не держишься.

– Не отпевай раньше времени! Еще посмотрим!

– Ну что было, того уже не будет. И Костеньки тебе вовек не будет, – ядовито добавляет Уварова. – Убежал ведь? Ай, какой непостоянный! Полгода вы всего…

Стольникова, не совладав с собой, всхлипывает:

– Замолчи, подлюга!..

– Тебе же, Дусенька, добра желаю. Годами ты не молоденькая. Надо постарше себя искать. Той радости, понятно, не будет, но хоть не убежит, – с наслаждением растравляет ее Уварова.

– Кого мне искать – не твоя забота!! Ты говори, как рассчитываться будем?

– Думала я, думала, чем помочь. Если дадут условно – возьму тебя на работу. Допустим, кладовщицей.

– Кладовщицей?! Может, уборщицей?! Змея! Гадюка проклятая!

Стольникова кидается к ней, замахивается.

По складу бежит давешняя кладовщица, зовет:

– Наташа! Наташа!.. Елена криком кричит! А дверь изнутри заперта!

Обе устремляются к конторке.

На часах в кабинете Знаменского стрелка переползла за полдень.

– Опаздывает Стольникова… – неодобрительно про­износит Пал Палыч и возвращается к прежнему разго­вору: – Каналы сбыта, каналы сбыта! Товар мог идти через постороннюю лавочку. Могли торговать и прямо со склада.

– Вполне вероятно, – соглашается Томилин. – В об­щем, нужна большая бригада.

– Так создавайте!

– Уже. Передал список генералу на подпись.

Знаменский кладет руку на внушительную стопу па­пок бухгалтерского вида, громоздящуюся на столе:

– А что здесь?

– Материалы прежних инвентаризаций и ревизий. По первому впечатлению излишков и недостач у Стольниковой не было. Однако пересортицы случались, Пал Палыч. Не раз! – подчеркивает Томилин.

– Да ведь пересортица что ж… Если товар сходный, ревизоры засчитывают один вместо другого. Так уж пове­лось.

– Неправильно повелось! Согласно документам дол­жны быть кроссовки, а предъявляют тапочки. Почему? Могут кроссовки сами собой превратиться в тапочки?