Далеко-далеко — точка. Черная.
Это не точка. Оно движется. Оно черное. Но не точка.
Это вздутие. Вздутие изнутри картины. Темное пятно расширяется и лишает небо жизни. Заражает его.
Пятно сейчас в центре. У пятна кровавая улыбка.
У пятна есть руки. Когти. Пятно стало кроликом, пятно и есть кролик.
Когти кролика вцепились в тело ребенка.
У кроликов нет когтей. Алиса знает. Клыков тоже нет. Однако у этого кролика, единственного кролика, короля всех кроликов, есть и когти, и клыки, и свежее мясо, которое прилипло к его морде.
То, что осталось от ребенка, капает. То, что осталось от Марко Пулацци. Алиса знает: это Марко Пулацци. Она видела его фотографию по телевизору.
Кап-кап-кап.
С туловища капает. На письменный стол. И кролик смеется.
Кроликопятновздутие замолкает, видоизменяется. Цвета смешиваются, замешиваются, компонуются. То же происходит и с туловищем. Оно делается тонким, теряет цвет, твердеет: превосходная трость. Его трость. Архетип всех на свете тростей.
Тук. Тук. Тук.
Трость стучит по плитам тучи. От каждого касания — искры. Молнии. Льет дождь. Льет дождь в комнате. Вода не смывает кровь, она припечатывает ее к полу. Потому что вода тяжелая. Черная. Масло вместо воды. Масляная пастельная краска, которая не сходит.
Кроликопятновздутие уже не кроликопятновздутие. Это содержимое внутри формы. Форма с содержимым. Идеальное совпадение. Зло. Человек-Призрак.
Пожиратель.
Алиса не знает, что могла бы убежать. Поэтому Алиса не может убежать. Алиса остается, уставившись в глаза абсурду.
Пожиратель произносит:
— Мы помним тебя.
Но у него не один голос. И даже не два. У него тысяча голосов. Из одного рта. Они взрывают мозг, пропитывают его. Утомляют.
— Между нами осталось кое-что: разговор, который мы так хорошо вели с тобой, пока… — Лицо Пожирателя морщится, корчится от боли, потом выпрямляется, скалясь. — До того, как этот тупица попытался остановить нас.
Поры — как сухие озера, распахнутые в небо. Алисе холодно — проклятый холод заморозил горло, крик не выходит, раскалывается, и осколки сыплются на живот. Пожиратель вытаскивает ногу, ставит ее на стол. Оскверняет его. Кровь и пыль. Тучи пыли загрязняют воздух.
Пожиратель — в комнате. Вне картины. Не улыбается, не подмигивает и не шутит. Пожиратель раздражен. Хладнокровный сосредоточенный облик. И опять голос заставляет разум вздрогнуть. Детский металлический, искаженный голос:
— Он хотел сделать мне больно. Больно, понимаешь? — Постепенно голос снова опускается на нижние ноты, грубеет, мрачнеет, свирепеет. — Хотел, чтобы я их не трогал… тебя не трогал, паршивая сукина дочь, грязь, вонючка, дерьмо поганое…
Выпускает слюни. Пожиратель выпускает слюни. И скалится. Розовая пена течет на одежду, вязкая, липкая. Зловоние гнили. Время, отведенное на действие, рушится под пластами ужаса, Алиса ничего не может. И руки Пожирателя на ней: морщинистые указательные пальцы приподнимают верхние веки. Большие — опускают нижние.
— Посмотрим, на чем мы остановились…
Без металлических ходунков бабушка падает.
Бабушка опирается на них. Толкает перед собой.
Брум. Брум. Брум. Колеса катятся по брусчатке с зазорами между плиток.
— Дыши. Дыши! — говорит бабушка. У нее мужской голос.
— Дыши, давай-же!
Боль в груди. Что-то трескается, лопается. Воздух.
Брум. Брум. Брум. Бабушки нет. Умерла.
— Давай-давай!
Вместе с бабушкой исчезает покой. Появляется боль. Что-то пульсирует в голове, и намного ниже, под ребрами, что-то жжет.
Брум. Брум. Брум. Мужчина в белой рубашке везет медицинскую каталку.
Щелк.
Двери машины «скорой помощи» открываются.
Стефано видит белое.
И лишается чувств.
Парк — ржавый, а не зеленый. Словно мертвый, колышется он на дне реки. Этот мир не знает реальности. Закрытый мир. Как в одной из тех бутылок, которые держат на полке, с лодками внутри.
Алиса лишилась ясности ума.
Алиса верит в мир из бутылки.
Верит глазам Пожирателя.
— Представь, что мы ссоримся, потому что учительница отругала тебя из-за меня, а потом я прошу у тебя прощения, и мы миримся, согласна?
Лукреция. Вишенки на ее платье какие-то странные: они в крови. Но Алисе кажется это нормальным.
— Это вода.
Она думает, что с нее стекает вода. Потому что она будто и вправду стоит на дне реки. Алиса смотрит на мир снизу. А может, это мир парит над ней. Алисе семь лет, и она чувствует себя легкой, очень легкой. Почти бесплотной.
— Посмотри на кроликов! — визжит Лукреция. И улыбается. Клыки.