Одному легче. Обида оттого, что кто-то рядом, но совсем не понимает тебя, слабеет. Да и нет ощущения, что тебя того и жди заткнут да привяжут посильнее. Но как же хочется, чтобы взглянули наконец повнимательнее и увидели, что тени-то вокруг живые! В Чудо они, знаете ли, верят, а в слова собственного сына — нет.
Спина зачесалась, затем её заломило. Аж притихнуть пришлось и зубы стиснуть. Потом из неё полезло нечто тёмное, завилось чёрной дымкой по шее. Оно зашипело и надавило на плечи. Кричать бы да погромче, звать на помощь, но получилось лишь вздрогнуть под тяжестью ненавистного касания.
— Ты, наверно, хочешь пить. Так кричал! — послышалось в дверях.
Затем звон — если судить по неправильной, тянувшейся к свету, а не от него тени на полу, мачеха замерла и стакан с водой выпал у неё их руки.
— Что это? — спросил я. Хотя воспоминание и закончилось, чувства и мысли продолжали путаться с ощущениями того, чьими глазами я смотрел мгновение назад. — Это Ким?
— Ты о чём? — смутился Лейн. — Я пока плохо управляюсь со своими знаниями. Ничего, кроме полёта, показывать не хотел. Честно!
— Эй, ребята! — Птицы с шумом разлетелись, перепуганные воплем Чонёля. — Проблемы у нас! Она видела прыжок.
Глава 1
В моменты, вроде этого, всегда вспоминается что-то отличное от сложившейся ситуации, совершенно противоположное. Мол, ты дома, и то, что творится вокруг — с тобой самим в том числе, — не имеет к тебе никакого отношения.
Может быть, это сон. Или ты смотришь фильм, читаешь книгу — в наши дни есть из чего выбрать — и слишком вжился в сюжет и чужие страдания. Что угодно, только не реальность.
А потом вдруг приходит осознание, словно окатывает холодной водой из ведра: так почему же этот кошмар — это дешёвое кино, эта дурацкая глава — никак не заканчивается? Если это всего лишь плод воображения, почему не получается его рассеяться?
Я не слышал ничего, что было за пределами подвала. Хотя и в самом подвале ничего не слышал. Не заглушались разве что мысли. То ли не хватало умений, то ли мне не давали рехнуться раньше положенного срока. Что именно использовалось, чтобы довести меня до такого состояния, нечисть, державшая меня взаперти, не говорила. Да и зачем? Мои вопросы мало кого интересовали, всё больше допытывались ответов от меня. А я ничего не знал. На руку ли мне было моё неведение, сложно сказать. За то время, счёт которого я потерял, много чего приходило в голову: получив нужное, отпустят ли они меня? Навряд ли. Тогда что сделают? Убить меня они не могли, никто не может — такое проклятье наложил на нас, чудесных, Темынь. Не собираются же они мучить меня до бесконечности? Или оставить здесь, в сыром и тихом подвале? В месте, где я не различал звуков, не мог слышать и потому не мог призвать свою тишину. Тишина. Неужели среди них есть те, кто её создаёт? Для людей мой слух казался особенностью, выделял меня из толпы. У демонов же совсем иная жизнь и совсем иные способности.
Иногда я сам придумывал шумы. Например, как капала вода из прохудившихся труб или кто-то бормотал за стенкой. Как приближались шаги — вот-вот кто-то придёт… Хоть бы и правда пришёл. Неважно, кто и зачем. Те времена, когда я сторонился любого шороха, сейчас вызывали зависть. Я был бы рад и сотне говорящих вразбивку голосов.
Зато когда заглядывал главарь, Нубес, его бас отрывисто шипел в надетых на меня наушниках. Я видел его очертания привыкшими к темноте глазами, чувствовал, как его шестёрки прибавляют громкость. В ушах звенел их натужный, выдуманный мною смех.
Подвальная тьма сильнее будоражила воображение. Не было и намека на слабый свет, огонёк, пробившийся свозь узкую щель луч. Герметичная темнота, чтобы не дай бог не вылезла тень. Ведь иначе достаточно будет мига, чтобы меня в неё затащили.
Я давно не спал. Когда закрывал глаза, в наушниках начинались дикие, короткие громыхания. Я не мог поднять руки и снять раздражающее устройство, а когда-то это действие не занимало и секунды. Смахивал, не думая. Я не мог двигать ногами, чтобы убежать из заточения. Даже попытаться. Меня не кормили и не поили, потому порой казалось, что живот мой не иначе как приклеился к спине. Постепенно быть голодным вошло в привычку, уже не хотелось никакой еды.