Я невольно глянул в его сторону, забыв, что моего вопросительного выражения он не увидит.
— Пойду посмотрю, что там творится.
Здесь я вздрогнул. То ли тело перед погружением в сон сдало, то ли мне стало страшно. Не надо никуда уходить.
«Не надо никуда уходить».
В голове вдруг один за другим всплывали образы: огонь на моей одежде и обожжённая кожа, мальчик в маске пытается столкнуть меня со строительного крана, сгусток тумана шепчет о том, что сохранит мне жизнь и просит впустить его. Что за лжец этот Темынь! Ведь знал же прекрасно, что от меня при любом раскладе не отстанут. А я, дурак, рад повестись. И непонятно: до конца дней буду себе припоминать или так меня доводила усталость — то, о чём думать сейчас не время, постоянно просачиволось в мысли. Да ладно бы что-то хорошее, а то сплошные проступки. Неужели я настолько ужасен?
— На лестнице вроде чисто, — вернулся Чонёль. Бросать не собирался, хотя недавно и хотел придушить, разъярённый моим предательством. Я почувствовал движение рядом и почему-то решил, что он тянется к моему горлу. Не было в этом никакого смысла — проделывать опасный путь, чтобы попросту выместить на мне злость, но попробуй объясни это взбунтовавшейся памяти и разболевшемуся воображению. Страшная они штука, когда объединяются. Чонёль же в карателя играть не собирался, что и доказал секундой позднее: прихватил меня за плечи и поволок к выходу. — Но лучше нам поспешить, — забубнил он. Теперь-то мы оба виноваты друг перед другом, налажали по полной, так что упрекать его — и молчаливо, и словесно — и напоминать о былых оплошностях всякий раз, когда он пихает под нос своё напускное дружелюбие, стало стыдно. — Увела, наверно. Пойдём!
Чонёль буквально тащил меня, хотя я и пытался идти без помощи.
— Это же надо так довести! — ругался он. — И чего им было нужно? Ладно уж, не напрягайся. Оставь силы про запас. Раз тенями воспользоваться не получится, то придётся рассчитывать только на себя.
По лестнице мы поднялись с шумом. Причиной, конечно же, был я. Этакий мешок с картошкой, а не товарищ в беде. На самом деле, страха быть пойманным не было. Он затерялся где-то в области сердца, за плавно переходящими друг в друга безразличием и острым желанием, едва ли не до воя, чтобы этот кошмар наконец прекратился.
Когда подвал остался за спиной, а впереди послышался скрип двери, я размяк окончательно. Сознание оставалось каким-то чужим. Сколько ни старайся, ни пытайся думать, что нужно держаться, нужно терпеть, оно не подчинялось. Ещё и солнечный свет ударил сильно, исподтишка. Показалось, что я вдруг сжался до размеров таракана. Слишком быстрым было чудаковатое превращение. От него под кожей защекотало, словно падаю с огромной высоты.
Очнулся я под шепотки Чонёля.
— А ну давай! Приходи в себя! — тряс он меня. Холод разлился по венам. По крайней мере, теперь ощущаю себя. Ватность исчезла, пусть и ненадолго.— Чего удумал! Крепись давай! Мы даже не на половине пути. Неужели так долго не спал? Сколько они тебя без сна держали?
Знай я, какой сегодня день, то ответил бы, хотя бы себе. Но Чонёль не догадался уточнить; просто помог подняться, и мы отправились дальше. Куда именно, он пока не сообщил. А мне было главное, чтобы не здесь и чтобы никогда сюда не возвращаться.
Передо мной стоял туман. На виски давило. Ещё и затошнило. Придавливала к земле невидимая сила. Однако я, как мог, окидывал взглядом всё, что нам попадалось. В общем-то я искал ту, с кем пришёл Чонёль. Чудесные давно бы развалили заброшенное здание, в котором мы находились. Их присутствия нельзя было не заметить. Значит, союзница не имела способностей, по крайней мере, к разрушению. И снова я насторожился, хотя непонимание и выветрилось чуть ли не сразу, как появилось: странно дело, ведь Чонёль сперва помчался бы спасать Корнелию.
Попадалось мне разное: мусор, обломки мебели, двуногое подобие ящерицы, только приличного размера. Оно вроде как валялось на полу без сознания, но это только на первый взгляд. Если присмотреться и попросту не путать его с бесполезным хламом, то легко было засечь, что его глаза открыты и блестят. Демон не моргал, зато зрачки его то сужались, то расширялись. Иногда он водил ими, прощупывал, так сказать, территорию. Совсем не стремился попасть под чью-то горячую руку. В этом я его понимал. Рядом с ним валялся ломоть недоеденной ветчины, на который он косился чаще всего. Вот уж действительного самосохранение хромает на обе лапы. Бежать бы сломя голову или же нормально притворяться, нет — куда важнее мечтать о ветчине.