Именно он научил его читать, писать, но не научил мужеству, о котором так много твердил сам, и не научил доброте. Он верил в особую значимость самостоятельности и потому воспитывал внука на свой лад, не даря тепла и ласки, но одаривая колкостями и подзатыльниками. Он поучал мамочек с колясками: «Растите детей самостоятельными!».
«Растите детей самостоятельными, они решительнее прыгают в пропасть и, возможно, безболезненнее преодолевают ее, тогда как не самостоятельные – на долгие годы растягивают этот прыжок, как заход в ледяной пруд. И когда они достигают самого дна – вы уже не в силах им помочь из-за возраста и сожравшего вас ожидания…», – твердил он каждому единственную понятую заезженную истину с особым старомодным самодовольством.
Только умирая, захлебываясь в кашле и выплевывая кровь цвета подмороженных ягод рябины на салфетки, старик, высоко задрав трясущуюся руку с неприятным запахом болезни, добавил: «Растите детей самостоятельными, но не одинокими».
Он так и умер с широко распахнутыми глазами осознанности собственной вины, замершими в одной точке, будто бы страшась перед концом взглянуть на свое оставленное миру детище.
И в укрытых веками глазами по живому застыл ужас, исказивший черты лица, когда на прощанье к холодной щеке прикоснулись детские теплые губы.
Словно проклятьем стало последнее восклицание деда. Ипсилон рос, с возрастом отощав до невозможности, согнувшись пополам под своим же весом, отрастив ломкие черные волосы.
Одиночество следовало за ним по пятам, жестокое одиночество, переродившееся в одну сплошную неприязнь и высокомерие.
Как гниль разъедала старую древесину, видавшую рассвет дома и его закат, так и разъедались от постоянного застоя люди, проживающие под одной крышей с Ипсилоном и его отцом.
Раньше в тех же самых комнатам шуршали пышные дамские юбки, на тех же местах сидели мужчины, утробно хохоча над какими-то шутками, и в тех же углах кокетничали молодые девушки, окутанные ароматом юности.
Ныне там пылились шкафы с хламом, горкой возвышались окурки от дешевых сигарет. И если уж кто-нибудь из соседей над чем-то и смеялся, это непременно было как-то связанно с низостью.
За годы жизни в коммуналке большинство из них спилось, несколько – повесилось, а остальные, успевшие вырваться из липкого омута, перебрались по другим квартирам.
Но некоторые остались или появились новые, утратив вид благонамеренных людей, вернувшись к древним порядкам и обычаям.
Наблюдая за ними – к своему собственному удивлению – Ипсилон с возрастом не приобрел ни одной вредной привычки, а, наоборот, стал ценить чистоту души.
Его воротило от одного только запаха, источавшегося изо ртов собутыльников отца (и самого отца), воротило от шума чашек и бесед женщин на кухне, где они обсуждали с женской настойчивостью и безжалостностью каждого жильца. Иногда он даже не мог заставить себя вдохнуть воздух в спальне, когда начинал ощущать постоянную сонливость или беспомощность. Ипсилон мыл руки сто раз на дню, носил рубашки с длинными рукавами, чем вызывал подозрения у соседей, и большую часть своего времени старался проводить в университете или библиотеке. У него так и не появились друзья, или хотя бы те, с кем можно поздороваться с утра, но ему это было и не нужно, потому что даже в группе или на лекциях он встречал точно таких же людей, какие жили с ним бок о бок. Он требовал от других глубину, подобную океану, в котором сокрыт мир – мир, как не гляди, с какой стороны не посмотри. Но встречал всегда лишь мутные лужи, поддёрнутые зеркальной пленкой.
Прохожие настороженно поглядывали на старое здание, стоявшее почти впритык к дороге, слово ощущали запах плесени и спиртного, хотя никто из них близко не подходил. Просто коммуналка и спиртное шли только в паре.
В будущем, если бы Матвей увидел это место – он сразу понял бы в чем дело и тут же не понял бы, потому что на целый километр вокруг коммуналки не летали паразиты, но их присутствие всецело ощущалось в каждом сантиметре стен.
Ипсилон решительно закрыл книгу. Нос тут же обдал приятный суховатый запах чернил и бумаги, губы дрогнули в улыбке. На сегодня он позанимался более чем достаточно, теперь нужно возвращаться домой.
Юноша сложил учебники в аккуратную стопку и отнес пожилой женщине-библиотекарше.
Взглядом его провожают читатели, чьи разумы еще не вернулись из теорем и анализов. Их пальцы оставляют следы на бумаге, размывая буквы, чтобы навсегда запечатлеться хоть где-то.
Оглядев напоследок аккуратные стеллажи книг, юноша выходит наружу.