Но тут - Борис Николаевич зябко повел плечами - раздался голос, который за эти три дня он успел возненавидеть:
- Че глядишь, Санька? Опять журавель на твою Зинку пялится! - и замешкавшийся где-то Васька плюхнулся на землю рядом со старшиной.
Саня промолчал, Шелгунов покосился неодобрительно, а Борис Николаевич только вздохнул.
- Лафа Зинке! Какого хошь выбирай: хошь длинного, хошь короткого! Слышь, Зин, может на меня глянешь? Я те как раз впору!
- Тю, кобель, - отозвалась Зина, не поднимая головы. - Дрючок добрячий тебе впору!
- А те чо, грамотный нужен? Чтоб по-ученому все разобъяснил?
- Разговорчики, Козин! - сердито бросил старшина.
- Так я чо? Я шутю!
- Взгреть бы тебя за твои шуточки! - сказала Зина, разогнулась, потерла лицо руками. Простое было у нее лицо: широкое, скуластое, с маленькими быстрыми глазами и большим ртом.
- Это кто же меня взгреет? - спросил Васька задиристо. - Журавель, твой, што ли?
"Господи, я-то причем? - с тоской подумал Борис Николаевич. - Ну чего он все ко мне цепляется?"
- Да сама управлюсь, - сказала Зина равнодушно. - Бачила я вашего брата, вже осточертело. Петро Трофимыч, у тебя водицы нема? Горло печет, аж тошно.
...Уже стемнело, когда они уперлись в ревущее шоссе и часа три лежали в кустах, ожидая просвета. Но шоссе не стихало, машины мчались одна за другой, нагло взблескивая подфарниками, и Шелгунов вдруг поднялся и страшным голосом крикнул:
- За мной!
Дважды грохнуло на шоссе, стало светло, толстый столб пламени уперся в почерневшее небо. И плотная стена свинца упала на кусты; завыло, застонало, защелкало вокруг. Ни одной щели, ни одного просвета, ни единого глотка воздуха. Смерть. Всюду.
Борис Николаевич упал на землю и пополз прочь. Все вдруг исчезло: шоссе, лес, деревья. Только пули и страх - и ни единого просвета, ни одного глотка воздуха.
Что-то с размаху ударило по голове, красные пятна качнулись и поплыли в глазах. Давясь невырвавшимся криком, он шатнулся назад.
Черный лес был кругом. Черный-черный затаившийся лес - и ленивые хлопки выстрелов далеко позади.
Он пугливо вытянул руку, пощупал пень и тихо, бессмысленно засмеялся. А потом встал и пошел назад. Он не знал куда. Нет знал. Все они погибли, все, кроме него. Они не побежали - и их нет, а он струсил - и жив. Их нет - и это плохо, но им неплохо, им все равно. А он один, и все еще предстоит. Нет, не стыдно и не страшно, но все еще предстоит. Это так плохо, что все еще... надо, чтобы уже... чтобы все кончилось, иначе... Слабый стон донесся? Почудился? Борис Николаевич схватился за грудь и замер. Опять стон - жалкий, хриплый, злой...
Он уже не думал, он громко ломился сквозь мрак - туда, к своим.
- Кто? - громким шепотом вскрикнула темнота. - Стой, стрелять буду!
- Зина... Зиночка! - выдохнул он. - Жива? Ранена?
- Тю! - сказала она с облегчением. - Николаич! А я вже... То не я, то Васька.
- А старшина?
- Та убило его... и Санечку убило... В голову его, Санечку...
Она то ли всхлипнула, то ли застонала, но справилась, заговорила быстро-быстро:
- А Ваську в живот. Такой важкий, чертяка!.. Перла, перла... отволокла... перевязую... а он матерится в голос... конец, думаю, набегут... а он ничего... замолчал... без памяти он, Васька... Ой, Николаич!
Зина вдруг вцепилась руками в волосы и не заплакала - завыла тихонько, так что у Бориса Николаевича мурашки пошли по спине.
- Зиночка, - он несмело погладил ее по плечу. - Ну?
- Ой, уйди ты! - простонала она, качаясь. - Уйди куда-нибудь!
- Я пойду, - с готовностью согласился он. - К шоссе... гляну. Только... может, что надо?
- Чего ему надо? В госпиталь та на стол... ничего вже ему не надо. Да уйди ты, заради бога!
- Я быстренько, ладно? Если что...
Она нетерпеливо дернула рукой, и Борис Николаевич тихонько отошел.
Ему повезло: он не наткнулся ни на Саню, ни на Шелгунова. Наверное, он сильно забрал в сторону, потому что и кусты здесь были другие - выше и плотней, с крупными черными листьями. Он еле продрался сквозь путаницу веток к самому краю дороги.
Здесь было уже светло: серый предутренний свет пропитал воздух и погасил звезды. Машины с ревом катились на шоссе чужие, пятнистые, гнусные твари. Он не хотел на них глядеть. Он стал глядеть в сторону, где чернели обломки взорванной ночью легковушки. Там стояло несколько немцев в тяжелых касках и почему-то с бляхами на груди.
А потом из ревущего потока вдруг вырвались две машины, съехали на обочину и остановились. Из кузова посыпались солдаты.
"Все, - подумал Борис Николаевич. - Конец"
Он глядел, как офицер в уродливой, какой-то вздернутой фуражке размахивает перед ними рукам", как они, выставив автоматы, цепью растягиваются вдоль опушки, и страх жег его изнутри, суша губы.
Вот сейчас тот крайний... черная дыра дула - и смерть. Услышу выстрел или нет? Сейчас...
Винтовка лежала под рукой... совсем было позабыл... вспомнил, подтянул, прижался щекой к прикладу. Винтовка против автоматов... а их тут рота... не меньше...
Офицер махнул рукой, и они пошли. Сейчас...
И вдруг Борис Николаевич понял, что немец его не видит... пройдет мимо. Мимо! Я буду жив! Жив... я... а они? Зина и Васька...
"Ну и пусть! - яростно подумал он. - Так ему и надо! А Зина? Но я же их не спасу! Если я... и меня убьют, разве я их спасу? Убьют... меня убьют... меня... а Валя одна... и Сережка. А я... Я ведь к своим еще доберусь! Я ведь воевать буду... убивать их, проклятых! И никто не узнает... никто не узнает... никогда..."
Борис Николаевич всхлипнул, передернул затвор и выстрелил.
...Он был один в бесформенном душном нигде, и какая-то внешняя сила деловито и безжалостно выдирала его из него самого, запихивала в опустевшую оболочку новую, неведомую сущность, и Борис Николаевич (или уже не Борис Николаевич?) сопротивлялся, как мог, цеплялся за то, что казалось самым надежным - за воспоминания, но воспоминания тоже ускользали, менялись, оборачивались иной жизнью, иной, невероятной, судьбой. И, смятое тяжестью этой иной судьбы, то, что было Борисом Николаевичем погасло, и остался он - единственный, тот, кто был всегда.