- А в чем тогда твоя помощь? – уточнила, сердясь на попустительское отношение наставницы, - другого в эти периоды, я к себе не замечала. Разве, что иногда ладонь, да тряпицу в отваре смоченную, на лоб положит. - припоминала оценивающе.
- Моя то? В том, что я огонь твой себе забираю и душе твоей оторваться не даю, чтоб в чертог Сумерлы раньше времени не канула. – веселилась пренебрежительно бабка. А мне было не до смеха. - Не морщись и тебе, и мне в том польза. В мирУ ничего никуда не девается и из ниоткуда не берется. Я вона, как похорошела лико гладенькое, как у девицы и хромота почти прошла. Разве ж это худо? – красуясь, словно девчонка, говорила ведунья.
- Это-то хорошо, не поспоришь, - пробубнила одобрительно, понимая радость женщины и злясь на обстоятельства. – Но почему за мой счет? И что, все, всё время вот так на грани? Ничего сделать нельзя? Ты говорила найдется способ? Что ж за боги такие, которые над своими проводниками издеваются? – вопрошала, утомленно и огорчённо.
- За все плата надобна. И за жизнь, и за дар. – философски изрекла Сения, рассматривая поляну и пасущуюся на молодой травке Белянку.
- Тогда почему у мужиков не так-то? Они же вовсе не слабеют, – распалялась не на шутку.– Ты ж говорила, что они силу с малого получают. Разве это честно?
- С чего ж эт ты взяла? У мужей своя плата – удивленно возразила наставница.
- Какая же? - не скрывая ехидства, бросила наперекор.
- Ведуны не могут без жертвы дитя завести. – ровно произнесла лекарка. – Плата и у них равна. Каждый, рано или поздно, о продолжении рода своего думать начинает.
- А, как же Адун? – брякнула не подумав и продолжила виновато. - Ты ж говорила, что тяжелая была.
Бабка сморщившись, будто лимон проглотила, отвернулась. Вздохнула тяжело и сказала:
- Он жертв не приносил, что верно, то верно, но и сама ведаешь, чего с дитём стало. Зачать смогли, потому что дар мой целительским оказался, с этим просто вышло. Сама себя перехитрила… - усмехнулась горько. - А сейчас, можно уж и правде в глаза глянуть. Не хотел он тогда ни меня женой, ни ребенка нашего, видеть. И жертву приносить, когда я в бреду была, потому и не стал, а мог. Я-то даром за жизнь свою расплатилась, а на дитя уже не хватило. Вот если б он жертву принёс, то может все ладно и было б. – говорила женщина отчаянно. - Доходила б. А тепереча что? Жива и ладно, жаль исцелять, как давеча мне уже не смочь. Вся прогорела, одни угольки только и тлеют, на малость их еще хватает, а на большее, уже не сдюжу.
-А с Рогнедой, ведь тогда ты ей жизнь спасла? – стараясь хоть как-то поддержать расстроенную знахарку, напомнила о том, чему сама была свидетелем.
Она на это, только горько и уничижительно хмыкнув, ответила:
- То, ты свою лепту внесла. Моей пользы там почитай и нет. Не окажись тебя у Рогнедки в тот день, я б навряд ли чем подсобила. Ребенок уже не первый день померши был. Просто захирело не сразу. Я... токмо твою силу в неё вливала... - повинилась ведающая. - Если б могла и своей не пожалела, но видать боги так давно рассудили.
Мы обе замолчали, не зная, что еще сказать. Мне было немного стыдно за то, что напомнила женщине о ее горе. А Сении, видимо, просто не хотелось, после всего, говорить.
- А, что с ведунами? Ежели ведун на простой женщине жениться и жертвы не принесет, и тогда дитя не будет? – поинтересовалась меняя тему.
- Нет. Токмо опосля жертвы. – произнесла бабка сухо, но оживленнее.
- А ежели ведунья за простого мужика пойдет, тогда что?
- Тогда проще, дитя будет, но ведуном вряд ли, может у внуков или правнуков каких. - прикидывая в уме, ответила наставница.
- Понятно… - бросила я и уставилась в пустоту.
- Как с новолетья вернусь, надобно тебе для падога твоего, пойти веточку срубить. Есть тут одно местечко. – проговорила старуха, поправляя подол.
- Что за падог? – оживилась я.
- Палка моя обрядовая, видела? – я качнула головой в знак согласия. - Каждый ведун сам себе свой строгает. И узор на нём особый должон быть. Сама вырежешь, чтоб лишь тебе падог откликался и никому боле. - Объясняла женщина, наблюдая за эмоциями на моем лице.- Не пужайся, научу как. А когда с ним управишься, за рушник примешься. Он тебе тоже, в свой час, службу сослужит.
- А я думала, ты мне свои отдашь? Да и зачем так рано? Крови у меня не скоро будут.
- Думала она… - забухтела вещунья. - Чего ж рано-то? Самая пора, тебя никто не гонит и дело энто не быстрое. Вот обучение будешь проходить, жизнь тебя помочалит, все на падоге и отразится, а крепче этого не одной силы не сыщешь. Ты, так нутро свое в него заключишь, а уж он убережет. Тенью твоей станет, всюду за тобой последует... - загадочно вещала старушка и напоследок, повелела: - А мои, со мной схоронишь, не гоже это, чужой падог, да рушник передавать. Не тобой жизнь прожита, не тобой писана, не тебе и силу черпать. Я свои ещё малюткой, как ты, примерно, лето на третье тесать начала, с тех пор, они всю жизнь со мною промаялись.