С Мстишко все действительно было плохо. Я кое-как смогла пробиться в избу, через немой, но очень уж красочный кордон в лице Чернавы, встретившей меня на пороге. Сения по звуку была с пациентом, значит жить будет. Но дурная бабень, категорически не хотела меня пускать внутрь и тем более дать приблизиться к комнате, из которой доносились приглушенные стоны.
- Я подсобить могу. – Увещевала вредную тетку. – Да, ничего дурного, я твоему болезному не сделаю.
Чернава на это, очень показательно и активно качала головой, изображая, что не пустит.
- Ежели ты меня не впустишь, он на всю жизнь хворым останется! – Приводила аргументы, упертой дуре.
Убедившись, что действовать тихо бесполезно, во всё горло принялась звать наставницу.
- Сения, это я! Меня тут местный таможенник не пускает! Эй, Сения, ты слышишь? Отзовись! – С минуту надрывалась в пустую.
Так и не дождавшись ответа или разрешения, чтоб войти. Решив, что хуже не будет, сосредоточилась и нырнув в мир золотых лент, ухватила одну из нитей, что вилась вокруг Чернавы, резко рванула ее, отчего женщина на подкосившихся ногах, рухнула в беспамятстве на пол.
«Вот же ж, ёшки матрёшки! Ведь хотела, чтоб ноги ослабли.» - Расстроилась неудаче.
Равнодушно перешагнув упертую бабень, вынудившую с ней так обращаться, двинулась на звук.
«Богато живут.» - Приметила осматриваясь. - «Не изба, а терем.»
Повсюду деревянные узоры, аккуратная пенька плотно подогнанная меж бревен, у стола стулья со спинками.
«Таких даже у тетки Варвары в столовой нет.»
По звуку найдя нужную дверь, толкнула её и уверенно вошла.
В довольно большой комнате, на деревянной кровати, с несколькими перинами, лежал окровавленный мужчина, то и дело постанывающий. Вид он из себя представлял жалкий, лицо разбито, глаза буквально заплыли, из-за от отеков их едва удавалось разглядеть. Губы, словно огромный рубленный пельмень, повсюду ссадины и царапины. Он лежал обнаженным, только немного прикрытый, в стратегически важных местах, пуховым одеялом. С одной стороны груди, ребра были сильно вмяты внутрь грудной клетки. Дышал он тяжело, с надрывом, как будто уже агонизируя.
«Никогда такого не видела. А видела я немало!» - Ужаснулась про себя, от страха сжимая кулаки.
Левая нога Мстишко была вывернута в бок под странным углом. В месте сгиба, гематома прямо на глазах наливалась краснотой и припухлостью.
«Скорее всего, перелом со смещением. Эх, а крошева теперь внутри… Тут не одну операцию провести нужно, чтоб он хотя бы с ногой остался и не пришлось ампутировать. Зелька, Зелька, что ж за бес в тебя вселился? Он, конечно, заслужил! Но тут, как будто рота солдат отпинала, с особой жестокостью, а не один парнишка.»
Приблизившись, к трущей в песте травы и бормочущей у стола знахарке, спросила:
- Все худо?
Она покосившись на меня через плечо, мигнув осоловелым глазом, как в каком-то трансе, нехорошо прищурилась, глубоко вздохнула, словно собираясь с силами и ответила.
- Помирает он Ведка. Я сама ничего уже не сделаю. Вот тебя дожидалась. Знала, что прибежишь, как братец твой на глаза вам явится.
- Чем его так? Мне смутно верится, что Зелеслав сумел кого-то так отмутузить. Он хоть и силен, но тут будто толпой трепали. Живого места нет. – Говорила, косясь на постель.
- Не сомневайси, твой обормот-братец отметился. Все на реке стряслося и все, кто там был, видали, как они сцепились. На бревно его, как мешок с зерном швырнул, а на бревне сук толстый, вот на него и угодил. Остальное уж кулачищами доделал. – Рассеянно пояснила старуха, будто обидевшись, на мои сомнения.
- И что ж, их никто не разнимал что ли? – Подивилась несуразице.
- Как же не разнимали? Еще как, но токмо твоего родича, как змей триединый натравил. Втроем удержать не сумели, пока камнем по лбу не вдарили, не угомонилси.
- А с моей силой ты ему поможешь? - Спросила тихо, оглядываясь на рвано дышащего Мстишко.
- Без твоего вклада не вытяну, да даже ежели и с ним, прежним он навряд ли будет. Так что, ты решай, поделишься силою с обидчиком вашего рода или нет? – Дала сделать выбор знахарка, зная о моем отношении, громко стуча пестом о столешницу.
Я пристально вгляделась в блестящие глаза бабки, что прожигая насквозь, смотрели на меня, не давя и не осуждая, просто дожидаясь, принятого мной решения.
«А у меня его, как такового и не было, помрет этот моральный урод, так Зелеслава тогда суд ждет и мягким он не будет. Ведь, избил до смерти. И вот, ну очень сомневаюсь, что здесь слышали о состоянии аффекта и прочей оправдательной юридической чепухе, с помощью которой, в моем бывшем мире и насильников, и убийц, и педофилов оправдывают. Родителей жалко. Подумать только, каких-то мизерных десяти минут «дурного дела» хватило, чтоб уничтожить, годами лелеемое и выстраиваемое с усилиями, благополучие. Столько людей мается. С Боянкой не знай что. Бенеш от нас уехал. Я тоже мотаюсь, ещё и Зелеслава лишиться… Мать такого, уже просто не выдержит. Поэтому только да."