Ее сердце болело. Она не хотела говорить с ним о женщине, которая вернулась. Она не хотела знать, почему в ней все сжималось от мысли о них вместе, или почему он не отрицал, что был с Вивьен. Он говорил, что не видел в ней питомца, но и не отрицал, что считал ее животным.
— И куда ты пойдешь? — окликнул он ее. — Там ничего не осталось, Амичия.
— По чьей же вине? — она ковыляла по снегу, вытаскивая ноги из сугробов, хоть от этого нога болела.
— Я думаю, ты ревнуешь!
— Ревную? — она развернулась, чуть не упав, когда костыль застрял в снеге. — Чему ревную?
Он сидел на том же месте, зловеще неподвижный. Он мгновение выглядел так, словно был из камня, который напоминала его кожа.
— Думаю, ты знаешь, — буркнул он, слова доносились над снегом как ветер. — Вернись в свою библиотеку и убежища в стенах, petite souris. Но, думаю, ты всегда будешь возвращаться позлить кота, который на тебя охотится.
Она скрипнула зубами и отвернулась.
— Не думай, что ты мне нравишься, grande imbecile.
— Как я мог так подумать?
Амичия прошла к поместью, завернула за угол и перестала ощущать спиной взгляд. У двери цвел куст розы, которого раньше там не было. Она была в этом уверена.
Она смотрела на замерзшие капли воды на каждом идеальном лепестке. Розы зимой? Невозможно. Но тут появлялось многое, что было невозможным.
Глава 26
Жуть опустился на стол в центре главного зала. Горы еды, может, и были бы вкусными, если бы Александру не приходилось смотреть, как они ели овощи и мясо как… животные.
Он не мог забыть разговор с Амичией. Она не хотела, чтобы ее считали питомца, и он ее такой и не считал.
Так ведь?
Он смотрел, как Вивьен, сидящая справа от него, взяла с тарелки целую жареную курицу и впилась в бок. Амичия же, сидя слева от него, осторожно отрезала ножку курицы и не спешила, пользуясь столовыми приборами. Она отрезала кусочек, подцепила его вилкой и опустила в рот.
Она изящно брала каждый кусочек. Она не брызгала и не сорила едой на стол, а остальные рядом с ней устраивали бардак.
Он сидел во главе стола, как всегда, но почти не притронулся к своей еде. Не этой ночью. У него было слишком много мыслей, он не мог так есть.
Бернард вошел с еще тарелкой с едой. Он много приносил каждую ночь и ни разу не жаловался. А теперь Александр видел, как много его слуга делал.
— Бернард? — позвал он, поймал Жуть за край фартука. — Откуда эта еда?
Жуть пожал плечами.
— С кухонь.
— Да, но откуда? У нас где-то есть ферма? Мы можем убивать там скот, когда захотим?
Взгляд Бернарда стал туманным, он смотрел мимо Александра.
— Не знаю, господин. Когда еда нужна, она там.
— Так ты не убивал этих зверей сам?
— А надо? — он передвинул тарелку с едой в другую руку. — Я могу попробовать послать Жутей на охоту, но на это уйдет время, и все проголодаются, пока они вернуться.
Александр отпустил другого, тряхнув головой.
— Не нужно. Просто… я раньше не задумывался, откуда берется еда, и я не понимаю, откуда у нас столько. Свежая еда даже зимой вызывает вопросы.
— Тут всегда зима, господин.
Бернард ушел, оставив Александру еще больше вопросов. Вокруг поместья всегда была зима? Когда-то должно быть лето. Они ели спелые овощи. Где-то был сад, и Жути приносили еду Бернарду.
Он отклонился на стуле, смотрел на овощи, словно они могли отрастить ноги и пойти по столу. Блюда казались невозможными.
Александр уперся локтем в подлокотник своего кресла, подбородок опустил на кулак. Должно быть объяснение странностям этого места. Он почти ощущал ответ в голове. Он знал, почему в поместье все было так. Но не помнил.
— Мой король, — вмешалась Вивьен, — ты не ешь?
Он отмахнулся.
— Я поем, когда буду готов, генерал.
— Я не только твой генерал, — ответила она, посмеиваясь. Другие Жути, которые подслушивали, тоже рассмеялись. — Или ты забыл?
— Я помню все больше, — он помнил ее до этого, так ему казалось. Это была она в его воспоминаниях, но…
Черные волосы, спутанные на ее голове, когда-то сияли на солнце. Он помнил, как водил по длинным прядям, достающим до бедер, ладонью. Но бедра не были серыми, как гранит. Они были теплыми, карамельными и… Он больше ничего не помнил. Словно кто-то построил стену в его голове.
Он помнил человеческую кожу. В этом был смысл. Все Жути раньше были людьми. Разве не он многих обратил сам?
Но у них не было историй в его голове. Они всегда были Жутями, как они и помнили. Почему он не помнил их истории, если сам их обратил?