На следующее утро в гувервильской газете "Пэтриот энд Клэрион" появилась следующая "корреспонденция":
ЗА ШИВОРОТ И В БОЛОТО
Наш корреспондент сообщает, что вчера, когда дневной экспресс отходил от Г..., некая дама! (да простит нам бог восклицательный знак) беззастенчиво пыталась пробраться в переполненный вагон люкс. Проводник Слам - старый воробей, которого на мякине не проведешь, - вежливо сообщил даме, что свободных мест в вагоне нет, а когда она продолжала настаивать на своем, убедил ее перейти в другой, более подходящий для нее вагон. Но тут какой-то юнец из восточных штатов раскипятился, словно шанхайский петушок, и осыпал проводника отборной бранью. Мистер Слам с обычной для него обходительностью ответил юному наглецу изящным хуком слева; наш петушок был так поражен, что тотчас начал шарить по карманам в поисках оружия. Тогда мистер Слам деликатно приподнял юнца за шиворот, донес его до двери и опустил у самой подножки на мягкую кочку, чтобы тот поостыл на досуге. Мы еще не получили известий о том, выбрался наш молодчик из Баскомского болота или нет. Проводник Слам - один из самых вежливых и энергичных служащих на всей дороге, но не вздумайте сыграть с ним какую-нибудь шутку: он этого не допустит, будьте уверены. Как нам стало известно, железнодорожная компания поставила новый паровоз на семичасовой поезд и заново отделала в нем вагон первого класса. Для удобства публики дирекция не жалеет затрат.
Филип никогда раньше не бывал в Баскомском болоте и, не найдя в нем ничего привлекательного, покинул его без малейшего промедления. Когда последний вагон прошел мимо него, Филип выкарабкался из грязи и колючего кустарника на полотно. Он был так взбешен, что даже не чувствовал боли от ушибов. Разгоряченный - в буквальном и в переносном смысле этого слова, он шагал по шпалам и мрачно размышлял о том, что железнодорожная компания наверняка не позволила бы ему шагать по путям, если бы знала, что во время потасовки он потерял проездной билет.
Филипу пришлось пройти около пяти миль, пока он наконец добрался до маленькой станции, где в ожидании поезда у него было достаточно времени для размышлений. Сначала он пылал местью: он подаст на компанию в суд, он заставит ее заплатить кругленькую сумму... Но тут он вспомнил, что не знает имен свидетелей происшествия, и понял, что поединок с железнодорожной компанией заранее обречен на полную неудачу. Тогда он решил подстеречь проводника на какой-нибудь станции и задать ему хорошую трепку или же получить трепку самому.
Но когда Филип поостыл, этот план показался ему недостойным джентльмена. Разве подобает джентльмену расправляться с такими типами, как этот проводник, их собственными средствами? Рассудив так, Филип задал себе вопрос: а не глупо ли он себя вел с самого начала? Он не жалел о том, что ударил проводника, - пусть помнит. Но в конце концов разве нельзя было действовать иначе? Вот, пожалуйста: он - Филип Стерлинг, называющий себя джентльменом, - затевает потасовку с простым проводником из-за женщины, которой раньше и в глаза не видал. Чего ради он поставил себя в такое глупое положение? Разве он не выполнил долг джентльмена, предложив ей свое место? Разве он не спас ее от несчастного случая, может быть, даже от смерти? А проводнику достаточно было сказать: "Вы по-скотски обошлись с дамой, сэр, и я сообщу о вашем поступке куда следует". Другие пассажиры, которые видели все, что произошло, охотно подписали бы вместе с ним жалобу, и он бы наверняка чего-нибудь добился. А теперь что? Филип оглядел свою порванную одежду и с досадой подумал, что зря так опрометчиво вступил в драку с железнодорожным самодержцем.
На той же маленькой станции Филип разговорился с человеком, который оказался местным мировым судьей, и рассказал ему о своем приключении. Судья, человек мягкий и отзывчивый, с интересом выслушал Филипа.
- Чтоб им пусто было! - воскликнул он, когда Филип закончил свой рассказ.
- Как вы думаете, сэр, можно тут что-нибудь сделать?
- Боюсь, толку не будет. Не сомневаюсь, что каждое ваше слово - сущая правда, но суд ничего вам не даст. Железнодорожная компания всех тут скупила, а заодно и федеральных судей. Подумаешь - одежонку попортили! Как говорится: "Чем меньше сказано - тем легче все исправить". С компанией вам ни за что не сладить.
Прочитав на следующее утро в газете "Пэтриот энд Клэрион" юмористический отчет о происшествии, Филип еще яснее увидел, как безнадежна всякая попытка добиться справедливости в борьбе с железной дорогой.
Несмотря на все это, совесть продолжала мучить Филипа и твердить ему, что он обязан передать дело в суд, даже если наверняка его проиграет. Он считал, что ни он сам, ни кто-либо другой не имеет права прислушиваться к голосу своих чувств, или стесняться, когда у него на глазах попирают законы родины. Он полагал, что в подобных случаях долг каждого гражданина отложить личные дела и посвятить все свое время и силы тому, чтобы добиться примерного наказания нарушителей закона; он знал, что ни в какой стране невозможно установить порядок, если все ее граждане до единого не будут свято помнить, что они должны сами стоять на страже закона и что судейские чиновники - лишь орудие его выполнения. В конечном счете Филип вынужден был признать, что он - плохой гражданин, ничуть не лучше остальных, что в нем гнездится свойственное его времени отсутствие чувства долга и безразличие ко всему, что не касается лично его.
Из-за этого приключения Филип добрался до Илиона только на следующее утро на рассвете; заспанный и угрюмый, он сошел с попутного поезда и огляделся.
Илион приютился в тесной горной долине, по которой протекала быстрая река. Весь поселок состоял из дощатой железнодорожной платформы, на которой Филип стоял в эту минуту, деревянного, наполовину выкрашенного дома с грязной верандой по фасаду (крыши над верандой почему-то не было) и с вывеской на покосившемся шесте; надпись на вывеске гласила: "Гостиница. П.Дузенгеймер"; ниже по течению реки расположились лесопилка, кузница, лавка и несколько некрашеных домов из тесаных бревен.
Когда Филип подошел к гостинице, ему показалось, что на веранде притаился какой-то дикий зверь. Зверь, однако, не шевелился и при ближайшем рассмотрении оказался всего-навсего набитым соломой чучелом - вместо приветливого швейцара у порога трактира гостей встречали останки огромного барса, убитого неподалеку от Илиона несколько недель тому назад. Постучав кулаком в дверь и ожидая, когда ему откроют, Филип с любопытством разглядывал свирепую пасть и мощные изогнутые лапы зверя.
- Потоштить минутка! Я только натену мой штаны! - раздался голос из окна, и скоро хозяин "гостиницы", громко зевая, открыл Филипу дверь.
- Морген! Я не слышайть сефотня пойст: репята фчера толко не таваль мне спать. Захотить, пошалуйста!
Хозяин провел Филипа в грязный бар - небольшую комнату, посреди которой в длинном низком ящике с песком, предназначенном для "любителей плеваться", была установлена печурка, а в дальнем конце комнаты помещался бар - простой деревянный прилавок; за ним возвышался застекленный шкафчик, и за стеклом - несколько бутылок со звучными надписями на ярлыках; в углу стоял умывальник. На стенах висели яркие, желтые с черным, афиши бродячего цирка, изображающие акробатов в пирамиде, распростершихся в прыжке лошадей, нимфоподобных женщин в райских одеждах, которые точно балерины балансировали на неоседланных, бешено скачущих конях и одновременно посылали зрителям воздушные поцелуи.
Поскольку Филипу в такую рань не нужна была комната, ему предложили умыться у грязного умывальника, что потребовало гораздо меньшей ловкости, чем последующее вытирание, ибо болтавшееся над раковиной полотенце выглядело примерно так же, как сам умывальник, и вместе с висевшими рядом расческой и щеткой предназначалось для всех постояльцев. Филип кое-как завершил свой туалет с помощью носового платка и, отказавшись от гостеприимного приглашения хозяина "пропустить што-нипуть", вышел в ожидании завтрака на свежий воздух.