— Бруно… я чувствую себя в какой-то мере ответственным за твою умственную отсталость и поэтому согласен тебя обнять, но помни, я обнимаю тебя не потому, что прощаю! Я обнимаю тебя, чтобы извиниться перед тобой, что ты у нас такой получился…
В тот момент, когда отец наклонился к нему, Бруно резко оттолкнул его и закричал:
— Да иди ты со своим поцелуем, знаешь куда… Идиот, я? Нет, скажи, ты что, меня не видел, что ли? Может, я и идиот, но у меня хватило ума, чтобы понять, какое ничтожество мой отец, что испортил всю жизнь моей матери и у которого дети всегда жалели о том, что они не круглые сироты… Это из-за тебя нас воспитали мошенниками, из-за тебя мы не могли уважать наших родителей, как нас тому учили в школе, потому что трудно уважать родителей, которых выводят из дома с наручниками на руках! А теперь убирайся, Маспи Великий! Для меня ты больше не существуешь! А тебя, Пимпренетта, я не хочу заставлять выходить замуж за идиота! Я не хочу, чтобы ты нарожала маленьких идиотов, отцом которых буду я! Давай уходи вместе с ним! Вы с ним одной породы, и он тебе найдет подходящего мужа!
Высказав все, что накипело на душе, Бруно откинулся на кровать и натянул одеяло на голову, чтобы продемонстрировать всем, что не собирается общаться с людьми, которые ему противны. Под обрушившейся на него лавиной Элуа оставался неподвижен. Это возмущение и ужасные слова, которые его собственный сын бросал ему в лицо, заставили его усомниться в своей правоте, уверенность в которую он пронес через всю жизнь. Пимпренетту подобное непонимание со стороны ее жениха очень расстроило. Она буквально бросилась на Бруно, укрытого одеялом, и закричала:
— Я ведь хотела доставить тебе удовольствие!
Голос Бруно пробился из его укрытия:
— И ты считаешь, что мне должно доставить удовольствие то, что меня принимают за идиота?
Безразличный к этой перебранке, в исходе которой он и не сомневался, Маспи Великий вышел из комнаты. С потухшими глазами, отвисшей губой, понурыми плечами, он не совсем еще понимал, что с ним происходит; он едва волочил ноги по коридору больницы, когда, проходя мимо приоткрытой двери, узнал Тони Салисето. И снова ярость вспыхнула в Элуа. Он вошел к Корсиканцу, который, увидя его, хотел позвать на помощь, но Маспи подскочил, закрыл ему рот рукой, достал свой нож и приставил к горлу, прорычав на ухо;
— Теперь ты мне скажешь, кто хотел убить моего сына? Кто убил Пишеранда и Дораду? Кто убил Итальянца, чтобы украсть у него драгоценности? И если ты закричишь, Тони, я тебе обещаю как перед Господом Богом, что прирежу тебя как цыпленка!
Пот градом катился с лица Салисето, которого трясло от непреодолимого страха. Маспи убрал руку, и больной (помимо отрезанного кончика уха, он еще страдал от желтухи) разохался:
— Поверь мне, Маспи… Зачем мне врать в моем положении? Боканьяно мертв, Бастелика в тюрьме так надолго, что я его уже больше не увижу… Я бы мог тебе сказать, что убийца — Боканьяно, но это неправда… Я клянусь тебе, что не знаю, Маспи… Я клянусь тебе головой своей покойной матери! Я и сам бы хотел знать, кто этот сукин сын, который провернул все эти убийства и стянул драгоценности, потому что это из-за него на наши головы свалились все несчастья! Если б не он, Бастелика не попал бы в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, потому что полиция сама не докопалась бы… Боканьяно не был бы мертв, а у меня были бы невредимые уши, и ты не угрожал бы мне тем, что перережешь горло, и мое сердце не билось бы в груди с такой силой, что кажется, будто вот-вот начнет сотрясаться вся больница.
— И у тебя на этот счет никаких идей?
— Никаких, и меня трясет от бешенства! Я этого негодяя с удовольствием бы голыми руками задушил бы!
— Я его рано или поздно поймаю, и тогда…
В доме Маспи на улице Лонг-де-Капюсин царила в тот вечер безрадостная обстановка. Устроившись в своем кресле, Элуа молча курил трубку. Остальные, догадываясь, что его необычное молчание вызвано чем-то серьезным, не осмеливались с ним заговаривать. Фелиси очень рано пошла спать, чтобы иметь возможность помечтать о Жероме Ратьере в полной тишине. Старики тоже ушли довольно рано, и Маспи Великий остался в компании своей жены. Селестина дождалась удобного момента и, в свою очередь, поднявшись, сказала:
— Я немного устала… Я собираюсь лечь спать. Тебе больше ничего не нужно, Элуа?
Он не ответил. Она вздохнула и направилась к двери, ведущей в их комнату.
— Селестина!
Она повернулась:
— Что ты хочешь?
— Селестина… Это правда, что я тебя сделал несчастной?
Она меньше всего ожидала подобного вопроса и замерла на месте. Она смогла только повторить: