Сергей полагал, что ситуация разрешилась сама собой, естественным, можно сказать, манером. Но Аня собрала вещи и захлопнула за собой дверь. После был развод, потом — раздел имущества. Пять лет семейной жизни она легко бросила псу под хвост.
Пожалуй, только с того случая Сергей стал замечать за собой, что мысленно называет потерянного ребенка своим. Убежденность Ани в том, что ребенок зачат именно от Сергея, оказалась заразительна. Иногда он испуганно думал: а вдруг она права, и бэби на самом деле… не-ет!
Нет!
Это «вдруг» стало его преследовать. А он, как ни отмахивался, не мог ничего поделать, хотя… ребенка-то больше нет, ничего уже все равно не исправить, однако отчаянная уверенность Ани в его вине успела сделать свое черное дело: Сергей и сам заразился комплексом вины.
Да-да, он чувствовал себя виноватым! Кто был за рулем в момент аварии? Он! Надо было на дорогу смотреть, а не с Анькой ругаться. Гиблое дело — с, ней ругаться. Даже спорить с ней без толку — все равно она так повернет разговор, что он окажется в дураках.
Но и промолчать невозможно. Она, стерва, кого угодно доведет до белого каления…
…Аня подглядывала за Сергеем в окно, укрывшись за занавеской, видела, как он садился в машину, как развернулся, как медленно отъехал и скрылся, мигая желтым фонарем, за поворотом. Она привыкла подсматривать за его отъездами, всегда так делала с тех времен, когда еще они жили вместе. Раньше при этом испытывала тоску. Но сейчас уже не было ни тоски, ни боли, ни сожаления — только усталость и опустошенность.
И еще — злость. Зачем он мучает ее? Почему не оставит в покое? Когда до его тугих мозгов дойдет, что пути назад больше не существует — он сам пожег за собой все мосты…
И кто из них всегда начинает ссору? С каких слов он там начал, «моя девочка»? Ишь ты, каков! Не твоя! И не девочка! Давно уже…
Им никогда не помириться. Да и была ли вообще хоть какая-то возможность для примирения?..
Крупные ссоры в их семье начались давно, а с того момента, как он узнал о беременности Ани, у него словно крышу сорвало. Он и раньше-то был подозрительным и ревнивым, а тут совсем съехал. Просто откровенно ей не верил, и именно это больше всего оскорбляло. Недоверие. Оно не совместимо с любовью. Невыносимо жить с человеком, который тебя постоянно в чем-то подозревает. Постоянно оправдываться, объяснять, а для Ани любовь и доверие всегда составляли единое органичное целое. Если бы она, например, увидела его в одной постели с другой женщиной, то скорее, пожалуй, поверила бы его словам, его клятвенным утверждениям, что ничего, дескать, «такого не было, ты все не так поняла, это не то, что ты думаешь…» — да-да, она развесила бы уши и полностью поддалась бы таким сказкам любимого человека, а вовсе не своим собственным глазам. Иначе, по ее разумению, было невозможно: раз подозреваешь в чем-то, зачем любишь того, кто готов предать? Раз не любишь, зачем находишься рядом с ним? А если не любят тебя?
Аня потеряла уверенность в том, что Сергей ее любит. Потому и ушла. Любит, не любит… мысли — как маятник, то в одну сторону, то в другую… Осточертело!
Но Сергей быстро прибежал за ней. Ты чего, кричал, глупостями занимаешься? Давай не дури, возвращайся!.. Черта лысого она вернулась бы, но мама тогда совершенно некстати вмешалась. «О ребенке подумай! Ему отец нужен», — сказала она, зародив еще одну дилемму: возвращаться — не возвращаться?
Вернулась. И вот теперь винит себя за это. Не возобнови она тогда отношения с мужем, не оказалась бы в одной с ним машине, не ругались бы, не попали в аварию. Она не потеряла бы ребенка. Как знать, может быть, в нем взыграли бы отцовские чувства и прекратилась его беспочвенная ревность, а там, глядишь, все бы наладилось.
Если бы… Может быть… Сплошное сослагательное наклонение, однозначное вычитание… Случилось то, что случилось.
Но даже при таком раскладе шанс примирения был, Аня по крайней мере сама допускала подобную возможность. Она все еще любила, пусть даже отказывалась признаться в этом самой себе. Скажи он ей хотя бы раз «прости» — и она простила бы. Потому что знала: любовь прощает все.
Это так на самом деле легко — простить любимого человека. Ну, ошибся. А кто не ошибается? Ну, погорячился. Так и она сгоряча наговорила ему немало обидного. Ну, был не прав. Однако раскаивается ведь!.. Тогда почему ничего этого не сказал? Вместо этого повел себя так, будто утрата не рожденного, такого желанного для Ани ребенка значит для него не более чем избавление от обрыдшего больного зуба!