– Не забывай, – перебил Аркадий. – Ты не имеешь никакого права претендовать на человека, не являющегося тобой. Тобой – сейчас, перед нами. У него своя финишная.
– Да, но это относится к финишной нашей милой танцорки… – За улыбкой спрятались острые зубы. Глаза, сплошь состоящие из зрачков, глаза-бездны, улыбаться не умели.
– Что это значит? – потребовала уточнения Юна. Смерть осклабилась.
– Смотри, – кивнула она в угол зала, где расположился мужчина, окружённый свечением. – Узнаёшь? – Юна присмотрелась. Юна выдохнула, сжавшись. Узнала. Там, в углу, со стаканом виски, переливаясь, сидел Родион Волков. – Узнала, – довольно повторила Смерть. Для него я – Тот-Кто-Всё-Знает, Абсолютный разум, ответ на жизнь. Видит он меня как Архитектора, хотя никогда не был верующим. Сейчас – не видит вообще. Сейчас я только твоя, – кокетливо уточнила. – Тебе, наверное, интересно, почему он светится? – опередила вопрос. – Всё просто. Воспоминание тем светлее, чем дальше оно от тебя. Ты своего отца боготворишь, потому что почти его не знала. Люди кажутся близкими, когда они далеко, и далёкими, когда близко. На таких вот парадоксах мир и стоит.
– Так он… отец, – Волкова сглотнула, – он – только воспоминание?
– Это твой мир, – улыбнулась Смерть. – Кем хочешь, чтобы он был? Здесь нет пределов, кроме человеческих. А человек, сам по себе, куда шире, чем он про себя думает.
– Как тебя видит мой брат? – спросила Юна, боясь ответа. Стараясь не думать об отце. Так близко… Ей бы встать, подойти, сказать пару слов ему, только пару, не больше… Монах Аркадий молча потягивал вино.
– Твой брат пока меня не видит. Зато очень хорошо чувствует. Я для него – желанная женщина. Более желанная, чем все его однодневки, вместе взятые. Даже, чем Лиза. Но не более, чем ты.
– Я? – от удивления Юна едва ни поперхнулась.
– А ты не в курсе? – рассмеялась смерть. Диадема сверкала над прямым пробором. Из декольте, за бальным купальником, скалились косточки. – Он тебя обожает настолько, что хочет прикончить, а не может. Рука не поднимается. Так, и только так переживается настоящая страсть. Сейчас уже слишком поздно. Чуть раньше он и с иглы бы соскочил, помани ты пальчиком. Без нотаций, без убеждений, без описаний светлого будущего, в которое сама не веришь, без угроз, которые ему на зуб. Не-е-ежно так. Мягко. Короче, именно так, как ты не умеешь.
Слова застряли у Юны в горле. Она с трудом пробила их наружу:
– Хочешь сказать, единственное противоядие от тебя – любовь?
– Она моя родная сестра. Сестра-близнец. Мы с ней одинаковы, но на разных полюсах. Она – всеединство, я – всемножество. Она объединяет, я разделяю. Там, где есть одна из нас, другой явно нет. Но мы обе нужны. Для контраста. Чтобы мир, с его противоположностями, оставался в гармонии. Помнишь, – не отводя от Юны глаз, – ты думала про своё время, лишённое любви, и подмечала, что смерти в нём тоже как будто бы и нет? Нас вытеснили за пределы своего существования, в потёмки, на нас наложили табу и запретили нас. Меня боятся, избегают, даже моё имя зачёркнуто цензурой, не говоря обо мне самой. Тем временем как я – необходимое условие для становления. Обряд инициации, посвящение в зрелость, так и происходит: нужно пройти через смерть, чтобы стать в полной мере живым. Что мы имеем без посвящения, без знакомства со мной многих миллионов людей? Общество инфантилоидов. Детей в цивильных костюмчиках, с кленными улыбками, смехотворно серьёзных, боящихся старости, любых её признаков. Эй, взросление – тоже смерть! Смерть юношеской ограниченности! Куколка должна стать бабочкой, иначе она не взлетит! У них есть ядерное оружие, технический прогресс и иллюзия безопасности, но они – дети. Маленькие, испуганные дети, не знающие, что делать с собой и с миром, где они пока что живут. – Девушка вздохнула. – Сестру тоже не особо жалуют. Любовь устарела. Они предпочли ей отчуждение. Они заботятся о себе и только о себе (мы ведь помним, дети – эгоисты), а любовь требует жерственности, до отказа от себя ради того, кто себя – дороже. Ради священного откровения под кожей другого человеческого существа. Она им не нужна. Я им не нужна. Ну и как ты думаешь, что станет с ними без нас через какую-нибудь сотню лет? Ни яркого счастья, ни глубокого траура, ни безумных порывов, ни спокойной мудрости. Всё затянет, как тучей, безразличием. Скоро они окончательно вытеснят меня из себя, решив вопрос старения, и жить станет незачем. За что бороться? К чему стремиться? Ты и так бессмертен. Не духовно, бессмертен физически. Тело дышит, тогда как душа давно задохнулась. Дышит вечно. Вот оно, смотри, вот – ваше, человеческое, будущее, которого вы оба, ты и твой брат, так боитесь. Меня нет, а его – его да.