Смерть улыбнулась, одобряя её выбор, и исчезла, не повлияв на воздух. Юна словила себя на сожалении. Не успела приложить руку к руке, губы к губам, ощутить реальность девы с глазами-безднами. Не успела чуточку, самую малость – умереть. Остались двое. Монах и распутница. Последняя обернулась посмотреть в угол. Родиона не было. Аркадия, казалось, тоже с ней не было. Он так далеко ушёл в себя, что даже внешне состарился.
По бару разгуливали призраки.
***
Больница. Юна занимает кровать, сливаясь с простынёй, подключенная к аппарату и капельнице. Нога обмотана эластичным бинтом. На тумбочке возле неё – альбомный лист, углём – её портрет. Стиль Германа некому опознать. Настоящие глаза закрыты. Нарисованным явно не нравится то, что они видят. Неподалёку стоит измотанный бессонницей Тимур. Врач объясняет ему: шансов мало. В коридоре, прикрывая лицо шарфом, плачет Цецилия. Патриция молчит, считая трещины на стене. Нонны нет. К посторонним в больницу не приходят. Для солнца посторонние – петербуржцы. Виктор – в Москве, он еще не успел осознать звонок Патриции. Ближе всех к Юне сейчас Родион. Родион мёртв.
Глава IV. Уровень первый. Клевер с четырьмя лепестками
Проблема, с тупиком всех возможных и невозможных Зачемов, в том, что люди считают физическую смерть – концом своего существования как такового. Если предположить, что тело, источник сладкого страдания, у тебя может быть не одно, и нужно, в конечном итоге, единственно для жизни на Земле (выполнения миссии, как в игре, разного уровня сложности) ужас исчезновения отходит, тошнота отходит, экзистенция обретает покой сама в себе, и – приключения только начинаются. Если что, переиграешь, ничего страшного. Если что… Возможности бесконечны.
Промзона дымилась, высотки тоже, заводы производили дым в цехах, люди пропускали его через легкие.
Юна вышла из бара одна (не заметив, как потеряла своего спутника), по-прежнему в монашеской робе. Видимо, спутник-таки был, но не с ней, а на ней, не рядом, но близко, в виде одежды. По краю города, разбросанные, тут и там стояли домики, из которых ни один не был целым: там крыша пробита, там штукатурка треснула, а там – след пожара. Кто-то в её голове (или это всё же роба?) сказал: «Так выглядит твоё тело». Да ну нет, подумалось, бред. Я танцую, у меня с телом всё в порядке. «Внутрь, в органы заглядывала?» – хмыкнул голос. Она ужаснулась.
Форма домов соответствовала. Круглые, овальные, вытянутые, эти дома не могли быть просто домами. Если они были ей – дело обстояло плохо. Встречаться с жителями не хотелось. Что за сюр: выслушивать кашель собственных легких или ругательства свой печени… Нет уж, решила Юна, не сейчас. Если очнусь, брошу курить, пообещала пустоте. Черный, обугленный, дом, смотрел с осуждением. Она прошла мимо. «Ничего не кончено, починить можно. Пей теплое молоко с медом на ночь, и вся гадость выйдёт», – утешил голос. Или это её мысли звучали так громко? «У тебя, дорогуша, потерян контакт с телом, – продолжилась мысль. – Тренировки твои, это чистая механика. Ты обращаешься с собой, как с инструментом. Неудивительно, что собой тебе отказывает. Никому не нравится, если его эксплуатируют. Рано или поздно поднимет бунт», – откуда она, мысль? Юна вращала головой, силясь уловить источник. Тот, хохоча, убегал: «Как давно ты ощущала стопами траву? Как давно ты в принципе ощущала свои стопы?» Она посмотрела вниз… и не увидела их. Кровавые раны. Отшатнулась бы, да некуда: на ране стоит. «Твоё тело, твой дом, оно живое. Оно выражает то, кто ты есть, внутри него, – напоследок бросил голос. – Нога – это твоя мать», – добавил и замолк.
На конце деревни – две мелкие речушки, опоясывающие город, как отражения друг друга, бегущие слева и справа, уходящие вниз, под землю. Посередине – широкое русло с малой водой, красной водой, непрозрачной. Алая лента. Устья рек были рядом, но не сливались. У начала центральной реки, прямо в нём, из красной воды, росло деревце, кривое и похожее на бонсай, росло, искрясь. Оттуда подмигнули, глазами Смерти. Вспышка, миг – и исчезла.
Осознать сказанное, про мать, Юна не успела. Из промзоны, с треском сломав ворота, вырвался черный слон. Огромный, злой, бивни, как сабли, понесся через пустырь, через широкое русло, прямо в город. «Там люди, – подумала защитница, – они в опасности». Сорвалась и побежала, ранами по воде, налево, срезая, к асфальту, в город; перешла реку вброд. Пока переходила, дошло: нет там никаких людей. Вокруг нее – только она сама. Раздались выстрелы. Стреляли из окон. Кто из пистолета, кто из винтовки. В спину ему, из промзоны, поверх забора с колючей проволокой, не стреляли. Показалась базука. Слон упал, обливаясь кровью. Шкура его, достаточно толстая для джунглей, не выдержала других джунглей: городских. Окна закрылись. День или ночь, было непонятно, серое небо, серый бетон. Земля треснула.