Артём Март
Пограничник. Том 17: Позывной: «Дагдар». Часть II
Глава 1
Я замер на шаге.
Имя, названное Латифом ничего мне не сказало. Покрасней мере пока что.
Громила рядом тоже подобрался.
Под навесом, в глубокой тени, на кошме кто-то лежал.
Это был крупнотелый человек. Одна нога как-то неловко вытянута, будто ему было больно её сгибать. На боку — повязка. Или тряпка, пропитанная чем-то тёмным. Лица почти не было видно. Только окладистая борода и резкая линия носа.
Латиф уже был возле него. Склонился, торопливо заговорил, тронул за плечо.
Я стоял в нескольких шагах и смотрел на них. И сам не мог понять, отчего вдруг стало так тихо внутри. Не не спокойно. А именно тихо. Как перед ударом, который ещё не нанесли.
Громила медленно, очень медленно передвинулся чуть правее, чтобы взять и нишу, и Латифа под более удобный угол обзора. И обстрела, если понадобится.
Латиф что-то быстро говорил раненому. Почти ласково. И всё время повторял одно и то же имя:
— Шер-Ага… Шер-Ага… слышишь? Я привёл помощь…
Я не сводил глаз с лежащего.
И чем дольше смотрел, тем сильнее мне казалось, что всё это — не к добру.
Латиф склонился над лежащим и торопливо заговорил на дари. Голос у него изменился сразу. Стал еще мягче. Ни суеты прежней, ни шутовства. Будто весь этот балаган с шакалами, ишаком, благодарностями — всё это с него разом слетело, как пыль с застоявшейся на полки, но вновь открытой книги.
— Шер-Ага… Шер-Ага, слышишь? Я пришёл. Я принёс. Слышишь?
Лежащий не отвечал.
Под каменным козырьком пахло кровью, сырой тряпкой и каким-то горьким настоем. Не так, как пахнет от раненого, которого только что перевязали по уму. Тут пахло полевым, наспех сделанным лечением. И ещё — потом. Старым, тяжёлым, въевшимся в одежду потом человека, который много дней шёл, прятался и дрался.
— Он живой? — спросил Громила негромко.
Латиф резко обернулся.
— Живой, живой, — сказал он быстро. — Только слабый. Крови много ушло.
— Кто его ранил? — спросил я.
Латиф замялся. На миг, не больше.
— Пуля, — сказал он. — Или осколок. Не знаю, я не врач.
Соврал он или нет, я тогда ещё не понял. Но заминку заметил.
Я подошёл ближе.
Под навесом стало прохладнее. После солнца — даже слишком. Глаза несколько секунд привыкали к тени. Потом лицо лежащего проступило чётче.
Мужчина хоть и был крупным, но щёки его провалились. Осунулись, как бывает от болевого шока или сильного истощения. Бороду он носил тёмную, жёсткую, с проседью. Нос резкий, крупный. Лоб мокрый от пота. На скулах грязь. Губы подсохшие, с тёмной коркой в уголках. На боку, под распахнутой одеждой, виднелась повязка — грязная, кое-как замотанная. Под ней проступило бурое пятно. Но не свежее уже, подсохшее по краям.
Он лежал тихо. Слишком тихо.
Вот это мне не понравилось почти сразу.
Пусть и казался афганец почти мертвым, но дышал. Дыхание его было поверхностное, но ровное. Он не дрожал. Не стонал. Не выказывал признаков слабости. От него исходили тишина и спокойствие Такие, какие исходят от людей, привыкших не тратить силы зря. Даже когда совсем худо.
Латиф заговорил снова. На этот раз торопливее. Засуетился, полез к мешку на ишаке, вытаскивая какие-то пучки, тряпки, бурдюк с водой.
— Я принёс травы. И людей привёл. Помогут тебе. Помогут. Шер, ты слышишь?
Лежащий открыл глаза. Медленно. Очень медленно.
Не так, как это делают раненые, которых только что растормошили. Не с мутной тяжестью. Он открыл их как человек, который не спал, а просто лежал с закрытыми веками и слушал.
Взгляд у него оказался тёмный. И очень спокойный.
Он скользнул им по Латифу, задержался на мешке, потом — на мне.
И в этот момент я почувствовал сухое, холодное внутреннее ощущение, что передо мной не просто раненый человек, а человек опасный. Вернее, человек остающийся опасным. Даже лёжа. Даже с раной на боку.
Он смотрел на меня молча. Я — на него. Прошла секунда. Может две. Потом он перевёл взгляд на автомат у меня на груди, потом на Громилу, на ишака, на Латифа. И только после этого заговорил. Голос у него был хриплый, осипший и негромкий, но держался ровно.
— Кто это?
Сказал он на дари. Но вопрос я понял. Но Латиф тут же затараторил по-русски, как бы объясняя и ему, и нам одновременно:
— Помогли. Спасли меня. Хорошие люди. Шурави. Шакалов прогнали. А потом… — Он нервно улыбнулся. — Потом я их привёл. Чтоб помочь.
Лежащий ничего не ответил. Только снова посмотрел на меня.
И вот этот второй взгляд мне не понравился ещё больше.