Усадить духа получилось не с первой попытки. Когда мы взялись за него в очередной раз, Шер сам, почти незаметно, переместил вес тела, упёрся ногой и помог себе больше, чем следовало бы ожидать от человека в его состоянии.
И это мне не понравилось ещё сильнее.
Громила, видно, подумал о том же, потому что, как только мы усадили Шера боком на кошму, тихо проговорил мне, не поворачивая головы:
— Больно он бодрый для полутрупа.
— Вижу.
Шер сидел чуть сутулясь, одной рукой держась за край попоны, другой — прижимая перевязанный бок. Но даже так, едва устроившись, он уже начал осматриваться. Он не пялился по сторонам открыто. Просто будто бы скользил глазами вокруг. По тропе. По камням. По окружающим его людям. По моему автомату. По Громиле. По рукам Латифа.
Скользил и запоминал.
Я дождался, пока Громила отойдёт на шаг, и сказал:
— Латиф, ты впереди.
— Да-да. Конечно.
— Ишака ведёшь ты.
— Я поведу, — быстро закивал он. — Он меня знает.
— Один шаг в сторону без слова — и тебя пристрелю первым.
Он вскинул на меня глаза. Вскинул почти с мольбой.
— Я ж не дурак, шурави-брат.
— Надеюсь.
Латиф тут же притих. Только за повод ухватился крепче и отвёл взгляд.
Мы выбрались из-под навеса. На свету после тени у меня снова неприятно дёрнуло в виске. Пришлось на миг сощуриться. Ветер шуршал травой и пылью, но совсем не освежал. Даже наоборот — нес октуда-то с предгорий неприятный, горячий, разогретый камнями воздух.
Первые несколько минут шли молча.
Латиф впереди, рядом с ишаком. Я — слева от Шера, близко, так, чтобы в любой момент можно было дотянуться и до него, и до оружия. Громила — правее, чуть позади. Он держал фланг и, кажется, уже мысленно проклинал весь этот поход.
Шер сидел спокойно.
Слишком спокойно.
Ишак разок споткнулся на осыпи, и в этот момент любой раненый на месте Шера либо вцепился бы в кошму обеими руками, либо завалился набок. Этот же только чуть сместил корпус, поймал равновесие и снова сел так, будто всю жизнь ездил именно на таких костлявых ишаках по этим самым склонам.
— Ты, я гляжу, много чего умеешь, — сказал я, не глядя на него.
— В горах иначе нельзя, — ответил он.
— В горах и умирают часто.
— Это тоже верно.
Громила хмыкнул.
— Очень разговорчивый попался.
Шер не ответил. Но я видел — слова его интересуют. Вернее, не сами слова, а то, как мы говорим. Кто из нас как дышит, как ставит ногу, как держит оружие. Он будто бы слушал нас всем телом.
Латиф не выдержал первым. Конечно.
— Оман хороший, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Только злой.
Я ничего не ответил.
— Что ещё за оман? — тут же спросил Громила.
— Куст этот, — быстро пояснил Латиф. — Который вы искали. У нас так зовут. Хороший. Пастухи иногда заваривают. Когда надо идти и не спать. Или когда стадо ушло далеко, а ты уже ноги не чувствуешь.
Громила покосился на меня.
— Ну вот. Значит штука сильная. Хоть и гадость на вид.
Латиф хмыкнул себе под нос.
— Всё сильное — гадость, если много.
— А если не много? — спросил Громила.
— Тогда сначала хорошо, — сказал Латиф. — А потом всё равно нехорошо.
Он говорил легко, почти шутя. Но я уловил, как Шер слегка повернул голову в его сторону.
— Сердце бежит быстрее, чем человек может идти, — сказал Шер тихо. — Если сильный, может и выдержишь. А дашь слабину, и оман выпьет все оставшиеся твои силы изнутри.
Латиф сразу заткнулся.
Громила тоже помолчал секунду. Потом сплюнул в сторону.
— Весёлые у вас тут травки.
Я шёл и смотрел перед собой. На серый склон, на тропу, на расщелины впереди. Но слова Шера я услышал хорошо. И знал, что он прав. Об Эфедре я узнал давно, еще в прошлой моей жизни. Видел, как местные ее использовали. Видел, что с ними делалось после употребления отвара из омана. Они сутками могли ходить по горам, выискивая отбившуюся от стада овцу. Или пройти несколько десятков километров за день без видимых усилий.
Пастух, что рассказал мне об этом растении, добавил тогда, что ты не найдешь ни одного старика, который сказал бы, что часто пьет отвар омана. Потому что обычно, приверженцы этого зелья, до седых волос не доживали.
— Бывает, что в горах без этого никак, — сказал Латиф, уже заметно тише.
— Бывает, — повторил Шер.
И опять мне показалось, что говорит он не о кусте. И не Латифу.
Я перевёл взгляд на него.
Лицо у Шера было всё так же осунувшееся, но теперь под солнцем, когда тень скалы уже не прятала его черты, мне легче было рассматривать его. Возраст — не старик, но и не мальчишка. Возможно где-то около сорока. Лоб тяжёлый. Нос крупный. Борода густая. На висках кое-где проступала седина. Таких как он среди душманов я видел много раз. Всё в нём выдавало человека, который привык жить там, где слабых не жалеют, а чужих не прощают.