— Давно ты знаешь про оман? — спросил я.
Ответил не Латиф.
— Давно, — сказал Шер.
— Пробовал?
Он помолчал. Помолчал так, будто бы решал, насколько подробно можно ответить на вопрос.
— Бывало.
— И помогало?
— Дойти — да.
— А потом?
— Потом уже не важно.
Громила буркнул:
— Прямо поэт.
Я не улыбнулся. Потому что услышал в этих словах горький опыт этого душмана. Грязный, плохой опыт, который бывает только у тех, кто загонял себя дальше, чем может простить тебе тело.
Значит, понял я, он уже сообразил, зачем мне был нужен этот куст. И, кажется, сделал для себя какие-то выводы.
Латиф шёл впереди, всё чаще оглядываясь через плечо. Ему явно не нравилось молчание, которое повисло между мной и Шером. Он чувствовал его, даже если ничего в нём не понимал.
— Он хороший человек, — сказал Латиф вдруг. — Шер. Злой бывает. Но хороший.
Громила фыркнул.
— У вас тут все хорошие.
— Я серьёзно, — быстро сказал Латиф. — Он меня давно спас. Ещё когда я совсем молодой был. Дурак. По каравану ходил. Меня тогда забрать хотели. В горы. А он не дал.
— Кто хотел? — спросил я.
Латиф пожал плечами.
— Люди. Разные.
Громила аж рыкнул тихо.
— Да что ж вы все сегодня загадками разговариваете?
Но я слушал не его. Я смотрел на Латифа.
Тот сейчас говорил почти правду. Или ту её часть, которую сам для себя считал правдой. Это чувствовалось. Сейчас он не выдумывал на ходу. Не выдумывал, а вспоминал.
— И с тех пор ты ему должен, — сказал я.
Латиф кивнул.
— Да.
— Много должен?
Он вдруг улыбнулся. Устало.
— Жизнь.
Шер на это едва заметно скривил губы.
— Болтун.
Латиф втянул голову в плечи. Но не обиделся. Наоборот. Как будто даже успокоился от того, что Шер заговорил.
— Он всегда такой, — сказал он уже мне. — Не любит, когда много слов.
— Это я заметил, — ответил я.
Мы спустились в узкий каменистый проход между двумя серыми уступами. Здесь сильней чем наверху пахло сушёной травой и пылью. Ишак замедлил ход. Пришлось обходить крупный валун, тесниться. Я шёл совсем рядом с Шером. Так близко, что слышал его дыхание. Всё такое же ровное. Всё такое же слишком экономное для раненого.
И именно здесь ишак оступился.
Нога у него поехала на мелком камне. Кошма съехала вбок. Шер качнулся всем корпусом.
В другой раз я бы, может, и не дёрнулся. Но сейчас рука сама рванула вперёд — к его плечу. Чтоб не свалился. Чтоб не раскрыл себе рану к чёртовой матери. И чтобы весь этот риск, что мы сейчас переживали, не сделался вдруг напрасным.
Я схватил его под локоть.
На одно короткое мгновение мы оказались слишком близко.
Лицо к лицу.
Я увидел, как у него мгновенно, почти по-звериному, сузились зрачки. Увидел, как напряглась шея. И ещё — как свободная его рука дёрнулась не к боку, не к кошме, а ниже. Туда, где нормального человека в такой ситуации не должно быть ничего интересовать — к ножу у меня на поясе.
Я весь напрягся, ожидая, что вот, сейчас он схватится за рукоять, что вытянет клинок и попытается ударить меня им. Мозг в миг нащупал два или три варианта, как избежать удара и ответить на попытку убить.
Но ничего не произошло.
Ишак выровнялся. Шер тоже.
Я убрал руку.
Шер бросил на меня взгляд.
Очень короткий. Почти мимолетный. И холодный. Я ответил ему не менее ледяным взглядом.
— Спасибо, — сказал он.
Вежливо.
И это «спасибо» прозвучало хуже прямой угрозы.
Громила это тоже почуял.
— Всё в порядке? — спросил он, уже делая шаг ближе.
— Да, — сказал я.
— Пока да, — тихо добавил Шер.
Латиф сразу обернулся.
— Что?
— Иди вперёд, — сказал я.
Он поспешно отвернулся.
Мы выбрались из теснины. Тропа снова пошла вбок по склону. Ветер здесь был сильнее. Он тёр мне повязку о висок, сушил рот и, казалось, сам лез под рёбра, туда, где рана ныла уже не легонько, а злобно и глухо. Я чувствовал: организм начинает уставать быстрее, чем должен бы. Воды хотелось сильнее… А ведь ещё даже до заставы не дошли.
Оман.
Я машинально провёл языком по пересохшим губам и ничего не сказал. С каждым шагом, с каждой минутой решение использовать это полезное, но опасное растение становилось все тверже. Даже если потом меня от этого куста вывернет наизнанку, даже если сердце будет грохотать как пулемёт и захлебнётся после первого же шага — это будет потом.