И любые последствия я приму осознанно, с холодной головой и без сожалений. Ведь иначе, брата мне не спасти.
Но сейчас нужно было дотащить живого Шера. Потому что мёртвый он уже ничего не стоил.
— Ты всё время молчишь, — сказал вдруг Шер.
Я посмотрел на него.
— А ты всё время считаешь.
Он чуть наклонил голову.
— Что считаю?
— Всё, — ответил я. — Камни. Шаги. Расстояния. Оружие.
Латиф снова оглянулся. На этот раз уже совсем настороженно.
Шер уставился на меня на несколько мгновений. Потом сказал:
— Привычка.
— Опасная привычка.
— Зато хорошая, — возразил он. — Пока жив — хорошая.
— В текущих обстоятельствах — не очень, — покачал я головой. Лучше бы тебе быть тише воды, ниже травы, Шер.
Громила зло усмехнулся.
— Да вы оба философы.
Шер не ответил.
Мы шли дальше. Солнце ползло к закату. Тени вытягивались. Склон под ногами делался мягче по цвету, но не по сути. Всё тот же камень. Те же осыпи. Те же места, где один неверный шаг может стоить человеку не сломанной руки или ноги, но и жизни.
И всё это время я чувствовал одно.
Шер что-то задумал.
И чем бы это небыли, исполнить свой план он собирался не прямо сейчас. Не здесь, прямо на открытом склоне. Он выжидал, словно зверь, спрятавшийся в засаде.
Я понимал это потому, как он временами вдруг затихал совсем. Как примеривался к поворотам. Как ловил каждый миг, когда я чуть замедлялся из-за бока.
И я знал: удар будет.
Но не мог знать — когда и где именно.
— В горах, — сказал Шер негромко, будто продолжая мою собственную мысль, — редко доходят туда, куда собирались.
— Это ты себя утешаешь? — спросил Громила. — Никак помирать собрался? Прям на этом ишаке?
Шер медленно перевёл взгляд на него, потом на меня.
— Нет, — сказал он. — Просто говорю, как бывает.
Я ничего не ответил.
Потому что и сам уже знал: эта дорога может закончится не там, где мы хотим, чтобы она закончилась.
И мне придется этому помешать.
К вечеру в лагере Махди воздух сделался каким-то густым и даже вязким.
Ветер, гулявший по склону весь день, теперь будто устал и больше не шевелил ни пыль, ни даже сухие ветки у ручья. Над загоном с козами стоял тяжёлый дух навоза, дыма и жареного жира. Люди Махди ходили тише обычного. Реже смеялись. Чаще оглядывались на въезд.
Стоун это заметил почти сразу.
Он сидел у стены сакли, привалившись лопатками к тёплой глине, и держал в ладонях глиняную пиалу с остывшим чаем. Пить хотелось, но рот после долгого, многодневного перехода и усталости, все еще был таким сухим, что даже чай казался чем-то пыльным.
Левая скула ныла. Челюсть отзывалась тупой болью всякий раз, когда он сглатывал. Но хуже всего было не это.
Хуже всего было ждать. И бездействовать.
Мэддокс ходил по двору взад-вперёд, как зверь в тесной клетке. Широкие плечи, тяжёлая шея, багровый рубец на щеке. Весь он был похож на снаряд, который ещё не взорвался только потому, что запал дал сбой.
Гаррет держался в стороне. Не лез под руку своему командиру. Но Стоун видел, как лейтенант то и дело смотрит на ворота, потом на людей Махди, потом опять на Мэддокса. Он будто бы считал. Прикидывал, чем все это закончится. Как и все они.
Сам Махди делал вид, будто ничего не происходит.
Работорговец сидел на ковре под навесом, вытянув ноги, пил чай и лениво разговаривал с каким-то стариком. Время от времени улыбался, кивал, шевелил толстыми пальцами, будто торгуясь о цене за барана, а не ожидая, когда во двор снова въедут вооружённые люди человека, которого не так давно оскорбили и лишили одного из младших командиров.
Стоун смотрел на него и думал, что вот это и есть настоящая восточная сила. И заключалась она не в автомате, и даже не в ноже. А в том, чтобы сидеть так, будто ты находишься дома, в безопасности, даже когда все вокруг, в любой момент может превратиться в настоящую бойню.
Солнце уже почти легло на дальний хребет, когда у входа послышался топот копыт.
Неторопливый. Ровный. Словно хозяин возвращался к себе домой.
Во дворе сразу всё изменилось.
Один из людей Махди отставил кружку. Другой встал. Третий будто бы просто повернулся к загону, но автомат его уже висел не на плече, а крепко сидел в руках.
Гаррет перестал делать вид, что расслаблен. Мэддокс остановился посреди двора и медленно повернул голову к воротам.