Стоун тоже поднялся. Не сразу. Осторожно, чтобы не привлекать лишнего внимания своей торопливостью.
Во двор въехали всадники.
Шестеро. Седьмой шёл чуть сзади, уже не на коне, а пешком, ведя под уздцы тёмную кобылу.
Это был Карим-Баша.
Стоун сразу понял, что это именно он, ещё до того, как увидел лица людей Махди.
Он шёл не быстро. Не вразвалку. Не по-хозяйски. Просто шёл, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать.
Ростом был не выше Мэддокса, но суше, уже в плечах, и от этого казался даже опаснее. Лицо тёмное, вытянутое, борода чёрная с проседью, нос острый, хищный. Глаза глубоко посаженные и очень сухие. Такие глаза не бегают по сторонам судорожно. Они выбирают, на чём задержаться и потом уже не отпускают этого.
Одет был Карим-Баша проще, чем Махди, но лучше своих людей. Чистый светлый чапан, тёмный жилет поверх, хорошие сапоги, не убитые дорогой. На поясе — кобура и длинный нож. За плечом — советский автомат.
Во двор он вошёл молча.
Люди, приехавшие с ним, рассредоточились без приказа. Не спеша. Не суетясь. Один остался у входа. Двое встали у стены. Ещё двое — так, чтобы видеть и американцев, и людей Махди. У троих на лицах Стоун сразу заметил то самое выражение, которое трудно спутать с чем-то ещё. Это была жажда крови. Ритуальная, древняя жажда мести, с которой они посматривали на широкоплечего и сосредоточенного Мэддокса.
Мэддокс тоже это увидел.
Он шагнул вперёд. Шаг оказался коротким, но этого оказалось достаточно, чтобы Гаррет тут же сместился вбок, перекрывая угол обстрела. Остальные из группы Мэддокса тоже подобрались, как собаки, которым ещё не отдали команду, но уже дали понять, что сейчас может завертеться.
Махди встал навстречу Карим-Баше с таким лицом, будто встречал старого партнёра по торговле, с которым нужно обсудить неприятный, но решаемый вопрос.
Они заговорили на дари.
Быстро. Без крика.
Карим-Баша говорил мало. Каждое слово его падало коротко и твёрдо. Махди отвечал длиннее, разводил руками, один раз даже улыбнулся. Карим не улыбнулся ни разу.
Стоун не мог расслышать слов, но видел достаточно — Махди оправдывался.
Через полминуты Мэддокс не выдержал.
— Что он говорит? — спросил он резко.
Махди не обернулся сразу. Дослушал Карима до конца, ответил ему, только потом повернул к американцу своё широкое, будто вылепленное из теста лицо.
— Карим-Баша говорит, что наш прежний договор больше не действует, — перевёл он мягко. — Обстоятельства изменились.
— Какие ещё, к чёрту, обстоятельства? — Мэддокс шагнул ближе.
Махди чуть приподнял ладони в успокаивающем жесте. И повернулся обратно к Кариму, будто сам выбирал, что именно из сказанного донести до чужаков, а что пока оставить при себе.
Карим-Баша произнёс длинную фразу. Голос его оставался всё таким же ровным. Только в конце он едва заметно кивнул в сторону американцев.
Махди перевёл:
— Он говорит, что кровь его человека пролилась здесь. На этой земле. И теперь долг вырос.
Мэддокс скривился.
— Скажи ему, его человек нарвался на неприятности сам.
Махди передал. Но Стоун слышал отголоски враз и понял — он смягчил его слова. Смягчил намного. Слишком уж быстро закончился перевод по сравнению с тем, как говорил Мэддокс.
Карим-Баша выслушал, чуть склонив голову. Потом медленно перевёл взгляд на человека слева от себя — крепкого чернобородого мужика с перебитой бровью. Тот шагнул вперёд и что-то жёстко, почти срываясь, бросил в лицо Махди. Рука его всё время лежала на рукояти ножа.
Вот он, понял Стоун. Родня. Или друг того, кого Мэддокс зарезал.
Ему не договор нужен. Ему нужна плата кровью.
Махди выслушал и даже не посмотрел на Мэддокса, когда начал переводить.
— Среди людей Карим-Баши есть те, кто требует мести, — сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалась настоящая сухость. — Они считают, что честь его рода оскорблена.
— Пусть попробуют получить свою месть, — процедил Мэддокс.
Гаррет едва заметно повернул голову. Услышал. Но, к счастью, промолчал.
Карим-Баша заговорил снова. На этот раз дольше. Один раз указал на Махди, потом — на вход в лагерь, потом — на Стоуна.
На Стоуна.
Тот почувствовал это почти физически. Как будто на шею ему легла чужая ладонь.
Стоун не шевельнулся. Только поставил пиалу на землю. Очень осторожно. Чтобы не звякнула донышком.
Махди перевёл, не глядя на американца:
— Он говорит, что спор можно закрыть иначе.
Мэддокс стоял, набычившись, как перед броском.
— Как именно?
Карим снова что-то сказал. Коротко. И один из его людей засмеялся. Низко. Без веселья.