В нём не было испуга. Не было мольбы. Не было того лихорадочного, жадного до помощи ожидания, которое бывает у раненых. Он смотрел, как смотрят на нового человека в комнате: оценивая. Сравнивая. Сразу примеряя, на что тот способен.
— Отойди, — сказал я Латифу.
Он тут же шарахнулся в сторону. Послушно. Даже слишком послушно.
Я присел на корточки возле раненого. Бок сразу неприятно потянуло, но я не подал виду. Громила остался справа, в двух шагах, с автоматом наготове, делая вид, что просто рассматривает раненного, названного Шером человека.
— Если дёрнется — стреляю? — спросил он вполголоса.
— Не спеши, — ответил я.
Раненый услышал нас. Конечно, услышал. Уголок рта у него едва заметно дрогнул. В этом небыло никакой улыбки. Скорее ее тень.
Я осторожно отогнул край повязки.
Рана была серьёзная, но не смертельная. Во всяком случае, пока. А еще, заструпцовалась она так, что природу ранения определить, не очистив ее от корок, было невозможно. Ясно было одно — ране несколько дней. И когда-то кровила она основательно. Да и перевязывали его действительно кое-как. Не грязно, но наспех. И явно не в первый раз.
— Давно ранен? — спросил я, не поднимая головы.
— День, — ответил Латиф сразу.
— Два, — тихо сказал лежащий. Сказал на русском.
Латиф осёкся.
Я поднял на него глаза.
Он виновато моргнул.
— Я… ошибся.
— Вижу.
Раненый всё это время смотрел на меня. Причем в лицо.
И только тут я заметил ещё одну вещь. Он, кажется, тоже пытался что-то понять. Не вспомнить нет — именно понять. Как будто ему в моём голосе, в движениях, в том, как я держусь перед ним, мерещилось что-то знакомое. Или, по крайней мере, неправильное для «обычного шурави».
— Ты не врач, — сказал он. Снова по-русски.
Очень чисто. Чище, чем Латиф. Без ломаных окончаний, без каши. С акцентом, да. Но говорил этот человек так, будто владел языком не первый год.
Я не ответил сразу. Пальцами нащупал край повязки, посмотрел, нет ли запаха гнили. Его Пока не было.
Однако, от всей этой ситуации в целом воняло как надо. Воняло сильно, подозрительно. Воняло опасностью и тем, что произошло не так давно в лесу, не далеко отсюда.
Но по старой привычке я не собирался делать поспешных выводов. На курок нажать всегда можно успеть.
— А ты, значит, всегда отличишь врача? — спросил я.
Он молчал целую секунду.
— Жизнь заставляет.
Громила тихо переступил с ноги на ногу. Я чувствовал, как он весь подобрался. Ему этот разговор не нравился так же, как и мне. И, кажется, мысли в голове у него крутились точно те же самые. Только сам он был проще. А значит, приходилось приглядывать и за ним. Чтобы не наделал глупостей.
Я затянул повязку покрепче.
Раненый едва заметно напряг живот. Совсем чуть-чуть. Обычный человек на его месте либо зашипел бы, либо дёрнулся. Этот — нет. Только веки на мгновение опустил.
«Крепкий» — мелькнуло у меня в голове.
И снова появилось новое непонятное чувство — будто я уже сталкивался с такой манерой терпеть. С этим скупым, звериным упорством не показать боль.
— Пулю не доставали? — спросил я.
— Не было пули, — ответил он.
— А что было?
— Осколок камня. Или железа. Я не видел.
Я кивнул, сделав вид, что поверил его словам.
— Ты кто? — спросил Громила резко.
Латиф дёрнулся первым, будто вопрос адресовали ему, а не раненому.
— Я ж сказал! Это мой друг!
— Я не тебя спрашиваю, — огрызнулся Громила.
Раненый медленно перевёл на него взгляд. Потом обратно на меня.
— А ты кто? — спросил он, игнорируя вопрос.
Вот тут Громила уже начал злиться. Я услышал, как он втянул воздух через нос.
— Ты, я смотрю, ещё и выбирать будешь, на отвечать или нет? Ты, дружище, не в том положении — сказал он.
— Буду, — спокойно ответил раненый.
Я поднялся. Медленно, чтобы не рвануло бок. Рвануло всё равно, но терпимо.
Латиф сразу заметался:
— Не сердитесь, не сердитесь… Он раненый. Он просто… он всегда такой.
— Какой? — спросил я, не сводя глаз с лежащего.
Латиф открыл рот. Закрыл. Помялся.
— Упрямый.
Громила усмехнулся коротко.
— Это я видно. Тут, в горах, много упрямых ходят. И часто, ходят они с автоматами.
— Он не душман! Не душман! — Запротестовал тут же Латиф.
Я сделал шаг назад, освобождая себе место и угол обзора. Теперь всё выглядело ещё хуже, чем минуту назад.
Латиф чего-то явно не договаривал. Раненый говорил по-русски лучше, чем ожидалось. Держался не как простой местный, которого подстрелили в горах. И главное — ни капли не боялся. Ни нас. Ни оружия. Ни того, что зависит сейчас от двух вооружённых шурави.