Я не ответил.
Он смотрел ещё несколько секунд. Будто пытался по одному только моему лицу понять, кто я такой. Потом уголок его рта едва заметно дрогнул.
— Имя не скажешь, — прошептал он. — Ладно.
Он сглотнул. Это далось ему тяжело.
— Тогда я сам его тебе дам, — проговорил он уже жёстче. — Чтобы другие знали, кому за меня мстить.
Громила рядом раздражённо переступил с ноги на ногу.
— Чего он бормочет?
Я не отвёл глаз от Шера.
Тот тоже больше не смотрел ни на кого, кроме меня.
— У большого врага… должно быть большое имя, — сказал Шер. — Теперь ты… Дагдар.
Я молчал.
Латиф переводил взгляд с него на меня, ничего не понимая или понимая слишком много — чёрт его разберёт.
Шер с усилием втянул воздух.
— Человек со шрамом, — добавил он уже почти неслышно. — Воин-иноземец из старой легенды. Да…
Шер закашлялся. Потом скривился от боли.
— Это хороший враг, — сказал он, когда чуть-чуть отпустило. — Много кто захочет убить такого врага…
И только после этого глаза у него закрылись. Закрылись медленно, как будто он не потерял сознание, а просто решил больше не тратить сил.
Я ещё секунду смотрел на него.
Потом поднял голову.
Солнце уже клонилось за горы. По камням тянулись длинные холодные тени.
Латиф сидел рядом с Шером, бледный, как бумага. И смотрел на него так, будто гигант уже умер.
— Живой? — спросил Громила.
Я присел рядом с Шером, приложил пальцы к его шее. Пульс был. Слабый. Рваный. Но был.
— Пока да, — сказал я.
Громила сплюнул в сторону.
— Ну и денёк, мать его.
Я не ответил.
Потому что в голове у меня всё ещё звучало это слово.
Дагдар.
Оно не было именем по-настоящему. Даже на кличку не походило. Оно было меткой.
И хуже всего было то, что оно уже легло как надо. Как будто только и ждало своей минуты.
Хабиб и Саша, после того, что случилось ночью, не обменялись больше ни словом.
Сейчас они сидели каждый у своей стены, почти не глядя друг на друга.
У ног Хабиба лежал тот самый кусок мяса, который надзиратель швырнул старику в награду. Лежал уже не горячий, не дымящийся — остывший, потемневший по краям, с приставшей к корке пылью.
Хабиб потом всё же поднял его, завернул в бумагу и положил рядом с собой, будто не знал, то ли есть его, то ли выбросить. Несколько раз даже протягивал Саше. Без слов. Просто пододвигал ближе к решётке. Саша всякий раз отодвигал мясо обратно.
Так прошло, наверное, полдня. А может, больше. В плену время не идёт, а гниёт. Стоит где-то в стороне и портится, как вода в старом бурдюке.
Днём во двор приходили люди Махди. Кормили, проверяли ремни, переговаривались между собой. На Сашу смотрели с той деловитой, неприятной холодностью, с какой смотрят на быка перед продажей: живой, крепкий, зубы на месте, но слишком уж норовистый, собака.
Самад старался не смотреть на него вовсе. Нур-Мухаммад делал вид, будто ничего не произошло и не происходит вообще. Только сидел, поджав тонкие губы, и моргал чаще обычного.
А Хабиб всё молчал.
Вот это и бесило Сашу сильнее всего.
Ни оправданий. Ни стыда. Ни даже злорадства. Лишь молчание.
Саша сперва думал, что сможет не заговорить с ним до самого конца. Не потому, что гордый. Просто не хотел услышать ничего такого, от чего станет ещё хуже. Но слова всё равно скопились внутри. Давили. Сидели где-то под рёбрами тяжёлым, неприятным комом.
Он желал знать, почему старик сделал это. Желал по-настоящему, зло. Даже решительно. И потому под вечер он не выдержал.
Саша повернул голову к старику. Спросил тихо, но так, что слово сухо царапнуло пересохшее горло:
— Зачем?
Хабиб не шелохнулся.
Только спустя несколько секунд перевёл на него глаза.
— Ты о чём? — спросил он.
Саша усмехнулся. Не весело. И даже не зло. Так, будто услышал от старика совсем уж жалкую попытку спастись.
— Не надо, — сказал он. — Не юли. Ты понял, о чём я.
Хабиб ещё немного помолчал. Потом медленно кивнул.
— Понял.
Саша смотрел на него и чувствовал, как всё тяжелеет внутри. Как что-то неприятное, новое просыпается внутри. Это была не боевая, горячая ярость, к которой он давно привык. Скорее… Холодная злость. Реши Саша описать это чувство словами, он не смог бы. Но самым близким к этому чувству можно было бы назвать желание тихо придушить человека, который совершил несправедливость по отношению к тебе.
— Почему? — спросил Саша.