Совпадений было слишком много.
— Латиф, — сказал я. — Отойди от него.
Он послушался. Но не сразу. Сначала тронул друга за плечо, будто успокаивал. Потом всё же отошёл.
Громила тут же приблизился ко мне вплотную, почти плечом.
— Товарищ прапорщик, — проговорил он очень тихо. — Я ж говорил. Мутный он. И этот тоже. А если они из…
— Тихо…
— Он, может быть…
— Вижу.
— Тогда чего ждём?
Я смотрел на Шера.
Он лежал так же неподвижно, но глаза его были открыты. И взгляд уже не скользил. Он держал меня прямо. Без вызова. Без суеты. Просто держал. Очень внимательно. Ровно так, как хищная птица держит добычу в поле зрения.
Он ждал, что я решу. Или что я выдам себя первым.
Последняя мысль пришла так быстро, что я даже сам себе не сразу её признал. Выдам чем? Тем, что я просто советский солдат, и этого ему будет достаточно? Или… Чем-то другим? Чем-то, что уже витало здесь между мной и Шером с самого первого взгляда.
— Ты местный? — спросил я.
— А похоже, что нет?
— По-русски говоришь слишком хорошо.
— Ваша армия давно тут ходит, — ответил он. — Кто захочет — научится.
— Захочет?
— Или будет вынужден.
Я молчал.
Он тоже.
Латиф переступил с ноги на ногу. Не выдержал.
— Он не враг вам, — сказал торопливо. — Он не дух. Не душман. Просто человек. Помогите ему.
Громила на это только фыркнул.
— «Просто человек», — повторил он. — Ага. Слишком уж у тебя тут все просто.
Латиф сглотнул. Потом уставился на меня. С надеждой. С тревогой. Но странным было то, что в его поведении, в том, как он держался и что говорил, не чувствовалось желания нас угробить. Скорее — какой-то почти детский расчёт на удачу. Мол, авось поможет, авось пронесёт.
Но самое главное — он говорил искренне. И верил в то, что говорит.
Раненый в это время продолжал смотреть на меня.
И вдруг я поймал одно движение. Очень короткое.
Громила чуть повернул автомат, подбирая удобнее ремень. Совсем чуть-чуть. И в тот же миг глаза лежащего среагировали на его движение. Взгляд дернулся к пальцам. К положению предохранителя. Настолько быстро, настолько привычно, что я бы и сам мог не заметить, если бы не ждал от него подвоха.
Еще одна монетка в копилку. Маленькая, но тяжелая.
— Где тебя ранило? — спросил я уже совсем по-другому.
— На склоне, — ответил он.
— Кто?
— Люди.
— Какие люди?
Он помолчал.
— Разные.
Громила засмеялся коротко, без веселья.
— Вот это ответ.
Латиф снова шагнул вперёд.
— Он бредит. Он слабый. Ему надо воды, отдых, травы…
— Тихо, — сказал я.
Он осёкся.
Я не повышал голоса. Но тон мой стал настолько ледяным, что Латиф сразу отступил.
С минуту никто не говорил.
Только ветер тёрся о край каменного козырька, а где-то ниже, в ложбине, лениво звякнул колокольчик на шее ишака.
Я чувствовал, как бок ноет всё сильнее. Тупо. Глубоко. Как будто организм напоминал: тебе бы самому сейчас лечь, а не разыгрывать здесь дознание под этой сырой скалой.
Но уйти сейчас было нельзя. Уже нельзя.
— Воды дай, — сказал я Латифу.
Он торопливо подал бурдюк.
Я не стал поить раненого сам. Протянул горлышко ему, но руки держал так, чтобы видеть его кисти.
Он понял. Конечно понял.
И тоже это никак не показал.
Только медленно поднял руку. Крепкую, толстую, как ветка старого дерева. На запястье я заметил старую царапину. Давно затянувшаяся, почти белую. Пальцы у него были толстые и твёрдые. Не плоские, не раздавленные работой, как бывают у крестьян.
Он сделал два глотка и кивнул едва заметно.
— Спасибо.
— Имя-то у тебя есть? — спросил я.
Латиф дёрнулся раньше него.
— Я ж говорил! Шер-Ага.
Раненый на это чуть повернул голову к Латифу. Взгляд его на миг сделался тяжёлым. Предупреждающим. Латиф осёкся, сглотнул и отвернулся.
Шер-Ага.
Я повторил это имя про себя и ничего не почувствовал. Пока ничего.
Но что-то в том, как Латиф произнёс его, как сам раненый отреагировал, как тут же снова воцарилась тишина, — всё это вместе легло внутри неровно. Неправильно.
Словно передо мной лежал не просто раненый человек с именем, а закрытая дверь. И по ту сторону этой двери уже кто-то стоял, положив ладонь на рукоять ножа.
— Ладно, — сказал я наконец. — Перевязку ему нужно обновить. Вот и обновим.
Громила резко повернул ко мне голову.
— А потом?