— Ты скажешь всё, Шер-Ага, — ответил я без всякой угрозы в голосе. Так, будто констатировал факт. — Будь в этом уверен.
— Если я не умру по дороге, — едва заметно усмехнулся Шер.
Я подался чуть ближе к нему. Заглянул в глаза. Латиф, возившийся с повязкой, втянул голову в плечи, когда я приблизился.
— Я не дам тебе умереть. Понял?
Шер ничего не ответил. Только прикрыл глаза. Вокруг стало тихо. Спустя мгновение сильный порыв ветра поднял где-то выше по склону пыль.
— Осмотри тела погибших, — я чуть обернулся к Громиле. — Сними с них всё важное, что сможешь найти. Магазины — в первую очередь.
— Мне и тут есть на кого посмотреть, — огрызнулся Громила.
— Это приказ.
Он зло сплюнул и ушёл.
Когда он скрылся за камнями, стало как-то тише. Только вода журчала внизу, да чудом уцелевший под пулями ишак хрустел сухой травой где-то чуть ниже. Возможно, был он далеко не так глуп, как говорил Латиф.
Латиф поднял край повязки, и я увидел рану.
Выглядела она нехорошо. Не смертельно пока. Но ещё час такой дороги — и Шер просто истечёт кровью.
Латиф побледнел ещё сильнее.
— Воды…
Я молча протянул ему флягу.
Он начал промывать рану. Руки у него дрожали так, что вода лилась мимо.
Шер молчал. Только мышцы на его шее время от времени напрягались, а пальцы сжимались в кулак.
— Терпи, — пробормотал Латиф.
Шер повернул к нему голову.
— Если бы не ты, — сказал он тихо, — мне бы не пришлось терпеть.
Латиф замер.
— Я хотел помочь…
— Да, — сказал Шер. — Но не помог.
И замолчал.
Латиф тоже больше ничего не говорил. Только работал быстрее. И по тому, как дрожала у него губа, было видно: слова Шера ударили по нему сильнее, чем всё, что я сказал у ручья.
Я смотрел на них и вдруг понял: Латиф всегда тянулся к нему снизу вверх. Как к старшему. Как к человеку, который однажды спас его и с тех пор получил право на его преданность. А Шер привык, что Латиф всегда рядом. Всегда верен. И потому до сих пор не мог до конца поверить, что именно Латиф решился тогда вытащить наган.
— Лучше не стало, — сказал Шер, когда Латиф закончил.
— Лучше и не будет, — ответил я. — Но до заставы должен дотянуть.
Он скосил на меня глаза.
— Ты уверен, что я хочу дожить до вашей заставы?
— Нет. Но тебе придётся.
Он опять чуть усмехнулся.
В этот момент вернулся Громила.
На плече у него подсумки. В руке — ещё какая-то дрянь.
— Вот, — буркнул он, сваливая всё на камень.
Я перебрал трофеи. Магазины. Граната. Нож. Патроны. И маленький кожаный амулет на верёвке.
Шер увидел его сразу.
И лицо у него изменилось так, будто внутри у него что-то оборвалось.
Он смотрел на амулет так, будто это была не просто вещь.
— Это Рахима, — сказал он, глядя на амулет.
Громила хмыкнул:
— Значит, одним Рахимом меньше.
Шер медленно повернул к нему голову.
— Он сын Бахтиёра.
Стало тихо.
Латиф снова втянул голову в плечи.
Значит, эти трое пришли не просто вытаскивать своего командира. Один из них был сыном того самого Бахтиёра, которого я убил в лесу.
Шер смотрел на меня. И не моргал.
И я уже видел в его глазах не просто злость. В них стояла память о смерти соратников. Такая, из которой потом рождаются кровники, которым нужно отомстить.
— Очень плохо, — тихо сказал Латиф.
Никто ему не ответил.
Я убрал амулет в карман.
— Не трогай, — злым, чуть окрепшим голосом сказал Шер.
— Теперь это уже моё, — сказал я.
Он медленно выдохнул. И не стал спорить.
— Поднимай его, — сказал я Громиле.
Тот нахмурился.
— Опять на ишака?
— А чё? Сам его понесёшь?
— Нет уж.
Он шагнул к Шеру.
Теперь уже без прежнего желания пристрелить его прямо здесь.
Потому что и он уже понял главную мою мысль — взяли мы не просто очередного раненого духа.
Обратная дорога сразу пошла тяжело.
Не потому, что склон сделался круче, нет. Круче, в нашем случае, уже было некуда. Просто теперь на нас навалилось всё разом — сумерки, усталость, кровь, пленные, убитые, которых мы оставили за спиной, и это проклятое слово, которое всё ещё крутилось у меня в голове, будто заноза под ногтем.
Дагдар.
Я шёл слева от ишака. Почти так же, как до боя. Только теперь шаг давался иначе. В боку уже не просто ныло — там будто кто-то медленно, с толком, вкручивал в меня тупое сверло. Каждый шаг отдавался в ране. Каждый неловкий поворот корпуса — тоже. Под кителем стало мокро, но я старался не обращать на это внимания.