Это было полезно помнить.
— Ты всё время повторяешь это слово, — сказал я Латифу вдруг. — Дагдар.
Он вздрогнул.
— Я? Нет… Я просто…
— Просто что?
Он замялся. Поглядел на Шера. На меня. Потом на тропу.
— У нас так… иногда говорят, — выдавил он. — Про одного старого воина. Из сказки. Или не сказки… Не знаю.
— Какого ещё воина?
Латиф нервно пожал плечами.
— Со шрамом. Чужой. Сильный. Плохой для тех, кто ему враг, — Латиф помедлил немного. Потом добавил: — И непобедимый.
Громила хмыкнул. Шер открыл глаза и посмотрел на Латифа так, что тот тут же прикусил язык.
Но я уже услышал всё, что нужно.
Слово это было не случайным. Не просто красивой кличкой, которую раненый дух придумал сгоряча. Оно здесь жило давно. В этих горах. В этих историях. И теперь Шер повесил его на меня не просто как метку — как понятный своим соратникам знак. Знак, прописанный в их память ясно и чётко.
— Кто ещё знает это имя? — спросил я.
Латиф не ответил.
Зато ответил Шер.
— В этих местах легенду о Дагдаре слышали все. Слышали ещё с колыбели. Но теперь о нём узнают многие.
Я посмотрел на него.
Он был белее камня. Глаза ввалились. Губы потрескались. Но говорил он всё равно так, будто это не он сидит сейчас на чужом ишаке в крови и полубреду, а я.
— Очень хочется жить, да? — спросил я.
Он усмехнулся. Слабо, но вполне по-настоящему.
— Хочется, — сказал он. — Но это не главное.
— А что главное?
Он помолчал.
— Чтобы тебя запомнили. А потом, когда всё кончится, поскорее забыли.
Громила зло хмыкнул.
— Ишь ты, какой философ.
Я шёл дальше и уже понимал: до заставы мы дотянем. Но на одном упрямстве я дальше не вывезу. Не после такого боя. Не с этим боком. Не с тем, как темнеет в глазах после каждой остановки.
В вещмешке у меня лежал Оман.
Сухие жёсткие веточки, похожие на какой-то древесный мусор, зачем-то подобранный в лесу. А на деле — вещь, которую в одних местах считали лекарством от слабости, в других — ядом.
Я пока ещё не трогал его.
Но теперь всё чаще думал не «если», а «когда». Однако оставалась одна проблема: я когда-то пробовал отвар из Омана. Тогда, в моей прошлой жизни. Но в тот раз я был здоров, хоть и истощён. Благодаря тому, что я и бойцы из моей роты приняли этот отвар, мы смогли спуститься с гор и выйти из окружения. Но тогда я был здоров, хоть и немного истощён.
Когда действие травы кончилось, давление подскочило так, что я думал — сердце вот-вот выскочит из груди. Но это было тогда.
А как я, раненный, отреагирую на отвар сейчас, я не знал. И лучше бы понять это раньше, чем станет уже поздно что-либо изменить.
— Саня, — снова подал голос Громила.
— М-м-м?
— Ты ведь что-то задумал? Да?
Я покосился на него.
— С чего ты взял?
— С того, что знаю тебя. И с того, что нормальные люди после такого боя мечтают забиться где-нибудь, чтоб никто не трогал. Или напиться вусмерть. А ты идёшь так, будто у тебя впереди, — он осёкся. Прочистил горло. — Ещё один бой.
Я не ответил.
И это тоже было ответом.
Громила выругался себе под нос. Тихо. Устало. Без прежней злости.
— Нужно остановиться, — сказал я.
Громила нахмурился. Латиф глянул на меня с недоумением. Шер лишь открыл глаза.
— Это ещё зачем?
Я подтянул лямки вещмешка.
— Чтобы развести костёр и закипятить воду.
Глава 9
Место для привала нашлось скверное, но лучше вокруг не было. Небольшая каменная полка под нависающим уступом, с одной стороны прикрытая валунами, с другой — кустами и осыпью. Ветер сюда почти не добирался. И костерок можно было развести так, чтобы огонь нельзя было заметить издали.
Громила натаскал сухого кустарника. Физиономия у него при этом была настолько кислая, будто он наелся несвежей простокваши. Не нравилось ему то обстоятельство, что я приказал остановиться. Очень не нравилось.
Однако я не обращал на это никакого внимания.
Я выскреб из щелей под камнями суховатый мох, высохший навоз и всё, что могло быстро заняться. Разжигали молча. Латиф тоже помалкивал. Сидел возле расположившегося не так далеко от нас Шера. Придерживал тому голову, помогая попить воды, и смотрел на нас так, будто ждал, что вот-вот кто-нибудь из нас скажет: всё, хватит, пора резать им глотки и расходиться по домам.
Шер лежал чуть в стороне, укрытый старой кошмой и моей плащ-палаткой. После остановки он почти сразу провалился в забытьё. Иногда вздрагивал, хмурился, шевелил губами, но глаз не открывал. Дышал тяжело. Нехорошо. И я уже понимал: без нормальной помощи мы его не дотащим. Но и бросить его здесь значило оставить в горах целый ворох ответов, которые мог дать нам этот душман.