Когда вода в котелке начала подрагивать, я полез в вещмешок.
Громила заметил это сразу.
Он сидел напротив костра, на корточках, широко расставив ноги, и грел руки. Было не сильно холодно, и казалось, что боец делает это не по необходимости, а скорее от привычки. На лице у него всё ещё читалась усталость после недавнего боя. Щека, располосованная каменной крошкой, припухла. Губы Громилы казались сухими и обветренными. Но взгляд оставался все таким же цепким, тяжёлым. И очень, ну прямо-таки очень недовольным.
Я достал оман.
Сухие веточки, жёсткие, тонкие, серо-жёлтые, походили на какую-то дрянь, которую обычно выбрасывают без всякого сожаления. От них шёл резкий, терпкий запах — скорее даже не травяной, а какой-то лекарственный, с неприятной горечью.
Громила тихо выругался.
— И что? Ты вот это заваривать собрался? А, товарищ прапорщик? — спросил он.
— Подкинь в огонь еще чуть-чуть, — сказал я вместо ответа.
Он покачал головой, принялся ломать и подсовывать в костер новые веточки. И при этом не сводил глаз с омана у меня в руке.
— Товарищ прапорщик… ну на хрена?
Я сел ближе к костру, положил оман на плоский камень и начал крошить его рукоятью ножа. Ветки ломались с сухим треском. Некоторые не ломались — крошились в труху. Горький запах стал сильнее. Даже Латиф оглянулся. Видимо, учуял.
— На хрена, — повторил Громила уже тише. — Мы чуть не сдохли сегодня. Тебя духи едва не достали. Теперь вон… белый весь, как мука. А теперь ещё вот это?
Я не ответил.
Потому что отвечать, по большому счёту, было нечего.
Он посидел ещё несколько секунд. Потом зло ткнул щепкой в угли.
— Из-за какой-то дряни в горы полезли. Духов притащили. Сами едва кони не двинули. И всё тебе мало.
— Мало, — сказал я.
Громила хмыкнул, но совсем не весело.
— Ну да. Тебе всегда мало. Всегда куда-то тебе надо залезть, товарищ прапорщик. Вон, другие, если ранит, сидят себе спокойно на заставе. Ждут, пока заживет. Кашу жрут, да таблетками, что им Чума подает, закусывают… Один ты лезешь, куда не надо.
Я вскинул на него глаза.
— Передай котелок.
Громила вздохнул, но передал.
— Лучше бы сидел сейчас на заставе, — продолжил причитать он. — Бок зализывал. А ты, бляха, по склонам скачешь, будто бессмертный…
Я стряхнул размятый оман в котелок.
Вода, которую громила предварительно туда налил, почти сразу потемнела. На поверхность всплыла бурая муть. Запах стал ещё гуще, сделался каким-то травянисто-тошнотным.
Громила скривился.
— И ты, товарищ прапорщик, это пить собрался?
— Да.
Он засопел носом. Отвёл взгляд в сторону, на костёр. Несколько мгновений молчал. Потом заговорил уже не зло. Теперь голос его сделался каким-то тяжелым. Горьким.
— Не пей.
Я поднял голову.
Он сидел, сутулившись, и смотрел в огонь. Будто ему так проще было говорить то, что говорить он не хотел.
— Эта дрянь тебя угробит, — сказал он. — Ты ж слыхал, че этот Шер про нее говорил? «Сердце бежит быстрей, чем может человек». А ты… Ты сейчас, товарищ прапорщик, уж извини… Даже бегать не мастак.
— Так надо, — сказал я, устанавливая котелок меж углей.
— Кому надо? — он зло потёр ладонью подбородок. — Для чего надо?
Я не ответил.
Громила вдруг как-то скуксился, и показалось мне, будто он стал меньше, чем обычно. Словно раз — и усох. И голос его тоже «усох», сделавшись не таким басовитым, как раньше.
— Другое нам надо… Надо, чтоб ты остался живой, товарищ прапорщик. Надо, чтоб ты был на заставе.
Я медленно поднял на него свой взгляд.
Мда… Громила не был человеком… таких слов. Он либо глупо шутил, либо матерился, либо молча делал то, что от него требовалось. Дать в морду без разговоров — это для него было легче легкого. Но говорить подобные вещи… Вот что на самом деле требовало от этого могучего, хоть и еще совсем молодого бойца, настоящих усилий. Не физических, которых он мог приложить сколько влезет. А душевных.
— Дима Горохов не прав был, — проговорил он, так и не поднимая глаз. — Не прав, когда говорил, что ты, как все наши офицеры… Да и…
Громила кашлянул.
— Да и про офицеров он ошибался. Вижу я, как все на заставе рискуют. Как все готовы… друг за друга горой, в общем. А ты, товарищ прапорщик, первый из таких.
Он сглотнул. Продолжил, немного повременив: