Я поднял котелок. Он был заполнен отваром где-то на треть. Черная вода внутри исходила вонючим паром. Я подул на нее.
Громила сразу напрягся.
— Саня.
— М-м-м?
— А если тебе от этой дряни только хуже станет?
Я посмотрел в чёрную жидкость. В ней дрожали отблески костра. Горький пар бил в лицо.
— Вот сейчас и узнаем, — сказал я.
И сделал маленький глоток.
Ночью горы звучали по-другому.
Днём в них всегда было что-то живое: ветер, камни, крик птицы, далекий лай, людские голоса, если повезёт. Ночью всё это исчезало или становилось тише, и на первый план выходило другое — сухой шорох осыпи под сапогом, редкий стук камешка, который сорвался и покатился вниз, собственное тяжелое дыхание, казавшееся теперь невероятно громким в тишине. Слишком громким. От таких звуков пространство вокруг казалось то ближе, то дальше, чем было на самом деле. Будто сама ночь то подступала вплотную, то отъезжала прочь.
«Да, — подумал Фокс, — горы теряют ночью свою „живость“. И становятся таинственными. И от того — более опасными».
Фокс шёл первым.
Шёл быстро, но не так, чтобы угробить людей на первом же спуске. Автомат держал на груди, ствол чуть вниз. Пихта дышал где-то справа за спиной. Клещ шёл третьим и уже дважды едва не навернулся со склона, за что Штык негромко, но зло обещал ему свернуть шею, если тот ещё раз загремит камнями на полсклона. Кочубей молчал. Как обычно. Только один раз спросил, далеко ли ещё до той развилки, с которой Селихов и Громила должны были свернуть на предгорья. Фокс ответил: скоро. И на этом разговор закончился.
Не до разговоров было.
Зайцев, отправляя их на поиски, внешне держался спокойно, по-офицерски деловито. Даже слишком деловито. Но Фокс уже давно научился различать, когда у бывшего замбоя, а ныне врио начзаставы пошаливают нервы. И сейчас они пошаливали крепко. И все потому, что Селихов с Громилой не вернулись до заката. Потому что на заставе и без того всё висело на соплях. Потому что днем в расположение прибыли незнакомые офицеры. И были они явно не из тех, кто ездит по заставам от скуки.
Фокс вспоминал их, этих странных офицеров, уже в третий раз за дорогу.
Их было двое. Носили они простую полевую форму без знаков различия. Один — лет сорока, спокойный, с таким лицом, будто его вообще ничего не могло удивить. Второй — молодой. Лейтенант, наверное. Такой сухой, неприятный. Не злой даже, а какой-то выскобленный изнутри. Высокомерный, что ли. Такие не кричат на солдат. Им это не нужно. Они и так знают, как на тебя надавить, чтоб стало ой как туго.
Они прибыли на пограничном УАЗике, привезли с собой свои баулы. Да такие, что Фоксу показалось, офицеры решили остаться на заставе до конца войны. Фоксу это не понравилось.
Потом вновь прибывшие долго сидели у Зайцева. Потом Фокс видел, как раздраженный замбой долго спорил о чем-то с Искандаровым за землянкой КП. Фокс не слышал слов. И не надо было. И так было видно: решают что-то серьёзное. Такое, где уже не до заставских мелких дрязг.
А потом Селихов пропал в горах.
Фокс сжал зубы.
Селихов.
Ещё недавно это имя внутри него отзывалось совсем не так, как теперь. Слишком многое произошло за последнее время. Слишком многое успело сдвинуться. И всё равно, сколько бы он ни напоминал себе, что он человек Горохова, что у них своя линия, своя правда, своя обида на прапорщика, — в момент, когда Зайцев приказал: «Найди их», Фокс не думал ни о Горохове, ни о заставской политике. Думал только об одном: лишь бы успеть.
И теперь Фокс понял — кончилась «особость» первого мотострелкового отделения. Кончилась, потому что больше никто не верил в «свою линию», в Горохова, в «свою правду». Все они, как один, рьяно двинулись в горы, чтобы найти прапорщика Селихова. Найти его, потому что он был своим. Потому что он стал своим. И потому что показал им — «не своих» больше на заставе нет.
И Фокс теперь точно знал это. Потому что помнил, что чувствовал, что думал, когда видел, как душманы убивают пограничников на Иголке. Никто из погибших не был для него теперь чужим.
Он поднял руку.
Все сразу встали.
Впереди тропа ломалась, уходя между двумя тёмными скальными зубьями. Там звук всегда врал. Один человек мог показаться троими, а трое — будто вообще исчезали во мраке. Фокс прислушался.