Фокс шёл быстро. Но не вслепую. Несколько раз приходилось сдерживать шаг, чтобы не угробить людей на спуске и не превратить поиск в новую беду.
— Что там у вас было? — спросил он на ходу.
Громила не ответил сразу. Сапог его соскользнул с камня, он выругался, восстановил равновесие и только тогда выдохнул:
— Напали.
— Кто?
— Духи.
— Сколько?
— Трое.
Фокс кинул на него быстрый взгляд. Трое. И после этого Громила идёт один вниз, а Селихов остаётся наверху. Значит, либо эти трое уже мертвы, либо там было что-то ещё хуже.
— Это люди Шера, — добавил Громила.
— Кого? — спросил Штык сзади.
— Душмана, который командовал группой, напавшей на заставу, — он помолчал полсекунды, а потом добавил: — мы его взяли. Он у нас под арестом.
Несколько секунд шли молча. Однако никто не выразил ни удивления, ни, тем более, изумления. Нет, это не значило, что пограничники не удивлены тем, что прапорщик Селихов ушел в горы за какой-то лечебной травой, а вернуться собирается с пленным. Просто показывать свое удивление сейчас времени ни у кого не было.
— А с товарищем прапорщиком что? — не выдержал Клещ. — Все нормально, или как?
Громила резко остановился, обернулся так, что Клещ едва не влетел в него лбом, и проговорил зло, почти шёпотом:
— Я не знаю. Понял? Не знаю я.
Клещ сразу заткнулся.
Пошли дальше.
Фокс чувствовал, как внутри всё собирается в один жёсткий, колючий ком. Он не любил такие походы — ночные, на ощупь, вдогонку уже случившемуся. В них всегда есть что-то поганое. Ты идёшь не к цели, а к последствиям. И почти никогда не знаешь, что именно тебя ждёт за следующим поворотом: раненый, труп, засада или всё сразу.
— Он сказал, чтобы я шёл за помощью, — глухо сказал Громила, не оборачиваясь. — Из-за этого Шера.
Фокс нахмурился.
— В смысле?
— В прямом. Шеру хреново. Совсем. Раненный. Течет из него, как из резаной свиньи. Если б мы его сами тащить начали, он бы сдох на полпути к заставе.
Фокс ничего не ответил. Только ускорился.
Потому что это многое меняло.
Значит, Селихов в таком состоянии всё ещё думал не о себе. И даже не о том, как скорее добраться до заставы. Он думал о том, чтобы дотащить живого языка. Живого духа, который может что-то знать о том, кто именно напал на заставу и Чахи-Аб, зачем он это сделал, а самое главное — где прячется.
— А что за помощь ему нужна? — спросил Кочубей. — Только языка донести?
Вот тут Громила замедлился. Совсем немного. Но Фокс это заметил.
— Не только в этом дело, — сказал он наконец.
— А в чём ещё? — спросил Фокс.
Громила помолчал. Молчал так долго, что Клещ уже хотел, видно, опять сунуться со своими вопросами, но Штык ткнул его локтем в ребро.
— Он выпил оман, — сказал Громила.
Фокс не сразу понял, что именно услышал.
А когда понял — остановился.
Остальные тоже.
Ночь на секунду будто приблизилась вплотную.
— Чего? — спросил он тихо.
Громила повернулся. В лунном свете лицо его казалось серым и чужим.
— Оман. Ту самую дрянь, за которой мы в горы и полезли.
Фокс смотрел на него молча.
Он слышал про оман. Но не пробовал. Не видел даже. Однако пастухи, охотники, всякие местные полудикие люди рассказывали о нём одинаково: если надо дойти — дойдёшь. Если надо не спать — не уснёшь. Если надо загнать себя за предел — загонишь. А потом уже как повезёт.
— Это еще что такое? — нахмурился Клещ.
— Он совсем рехнулся? — спросил Фокс, не заметив вопроса Клеща.
Громила зло сплюнул под ноги.
— Нет. Он за братом собрался.
И вот после этих слов уже никто больше не сказал ни слова.
Да и что тут скажешь.
Фокс вдруг особенно отчётливо вспомнил лицо Селихова. Не то, странно прикрытое тенью, что прапорщик носил после ранения. Прежнее. Сдержанное, не по возрасту серьезное, немного усталое. И злое, когда надо. И понял простую вещь: это не безумие. Не срыв. Не героическая дурь. Это решение.
Холодное. Принятое заранее.
От этой мысли Фоксу сделалось не по себе.
Они шли дальше уже молча. Слышали лишь дыхание друг друга, да камни хрустели под подошвами. У Громилы походка становилась всё тяжелее. Несколько раз он оступался, один раз даже схватился за большой камень, чтобы не рухнуть на колено. Всё равно шел первым. Упрямо. Шел, потому что надо.
Фокс подумал, что, наверное, и Селихов бы шел так же. Если б было надо.
В последнее время он вообще начал замечать странности в поведении Громилы, Горохова и своем собственном. Громила будто бы стал молчаливее, а ведь раньше его сложно было заткнуть. В интонациях Горохова Фокс стал замечать другие, несколько не свойственные старшему сержанту нотки. Нотки, похожие на селиховские. Будто бы Горохов, сам не замечая этого, подражал прапорщику, когда отдавал приказы или отчитывал залетного бойца.