Да и в себе Фокс стал замечать изменения. В своих движениях, ставших более экономными. В своей походке, немного походившей теперь на селиховскую.
Да. Они общались с ним часто. По долгу службы, бытовым или хозяйственным вопросам, да и просто так. И все трое, сами не заметив этого, стали перенимать его манеру держаться. Перенимали ровно так же, как сын перенимает отцовскую. И не важно было, что Селихов был лишь на год старше Фокса или Громилы, а Горохову и вовсе скоро исполнится двадцать один год.
Селихов просто казался им старшим. Может, дело было в звании, а может быть, в чем-то еще. Фокс не знал.
Под конец подъёма Фокс начал замечать огонь.
Сначала подумал — мерещится. Потом увидел чётче: тусклое, почти задавленное свечение в складке местности между камнями. Это был маленький костёр.
— Там, — сказал Громила. — Мы разожгли огонь посильнее, чтоб на обратном пути я быстрее их нашел.
Фокс только кивнул.
Подошли они осторожно. У огня их ждал свой, а не враги, но от привычки никуда не деться.
Первым Фокс увидел не Селихова, а худощавого афганца.
Тот сидел на земле, привалившись плечом к камню, и держал руку у груди второго, крупного душмана. Держал так, будто проверяя, не перестал ли он дышать. Вид у худощавого был такой, словно его самого уже сутки били и так и не добили.
Здоровяк лежал под кошмой. Неподвижный.
А Селихов сидел у костра и подкидывал в огонь очередную сухую палочку.
Вот тут Фокс и остановился.
Потому что товарищ прапорщик выглядел не так, как должен был выглядеть раненный человек после дня в местных горах. После боя.
Он сидел прямо. Слишком прямо. Лицо в крови и пыли, повязки на щеке уже нет, шрам темнеет сырой, неровной полосой. Китель на боку потемнел. Но взгляд… взгляд был ясный. И в нем не отражалось ничего, что должен был бы испытывать человек в таком состоянии. Будто его не мутило от боли, от потери крови, от усталости. Будто из него выжгло всё лишнее, оставив один острый, холодный стержень.
Селихов поднял голову ещё до того, как они вышли в круг света.
Увидел всех сразу.
И Фоксу не понравилось, как быстро тот всё понял. Кто идёт именно идёт. Сколько их. В каком порядке. Кто устал. Кто напряжён. А он понял. Совершенно точно понял, потому что ничего не спросил.
— Добрались, — только и сказал Селихов спокойно.
Сказал так, будто не ждал помощи. А просто отмечал, что нужные люди пришли вовремя.
Фокс подошёл ближе.
— Как вы?
— Нормально.
И по одному этому слову Фокс понял — врёт.
Не потому, что голос дрогнул. Наоборот. Потому что голос был слишком ровным. Не осталось в нем привычной Фоксу легкой тени усталости, которая иногда пробивалась в тоне прапорщика.
Селихов встал.
— Возвращаемся, — сказал Селихов. — Раскладывайте носилки. Пленного придется нести.
Фокс удивился тому, что Селихов не спросил, взяли ли они носилки, а сразу приказал их разложить. Нет, носилки они, конечно, взяли. На случай, если раненому Селихову понадобится помощь. Но сам факт постановки приказа именно таким образом показался ему каким-то странным. Нечеловеческим, что ли.
Фокс хотел было спросить, с чего такая спешка. Но в этот момент глянул на раненого душмана.
Тому явно было худо.
Грудь его ходила тяжело. Повязка на боку вся набухла тёмным. Худой, сидевший рядом, уже не скрывал страха. Он просто держался за этого духа, как за последнюю свою опору.
Фокс смотрел то на раненого духа, то на Селихова, и чем дольше смотрел, тем острее чувствовал: что-то в прапорщике изменилось. Что-то было не так.
Не в том смысле, что Селихов стал «не собой».
Нет.
Скорее наоборот.
Словно с него содрали всё мягкое, всё лишнее. Оставили только волю, расчёт и цель.
И это пугало сильнее, чем если бы он просто валился с ног от боли и усталости.
Крупный душман вдруг открыл глаза. Потом посмотрел прямо на Селихова.
И тихо, почти шёпотом, проговорил на русском языке:
— Уже выпил…
Селихов ничего не ответил.
А Фокс, глядя то на одного, то на другого, вдруг понял: этот полумёртвый дух знает, что именно сделал товарищ прапорщик.
И от этого Фоксу сделалось только тревожнее.
До заставы мы дотянули уже глубокой ночью.
Именно что дотянули. Тропа под конец стала какой-то бесконечной. Камни, осыпи, серые лбы скал, редкие кусты, ветер, от которого не холодно и не легче, а только суше во рту.