Фокс с ребятами подхватили Шера сразу, как только поняли, в каком он состоянии. Латиф вился рядом, помогал, путался под ногами, бормотал что-то своему раненому великану, будто одними словами мог удержать его от смерти. Громила шёл молча и поглядывал на меня так часто, что я уже перестал это замечать.
А оман, между тем, работал.
Но работал как-то не так, как было в прошлый раз. Не как грубый удар в голову. Не как припадок. Наоборот — слишком хорошо. Слишком чисто. Мир сделался отчётливее. Ночь — прозрачнее. Каждый звук ложился на место. Угадывался с одного только намека.
Я слышал, как у Фокса ремень подсумка поскрипывает на левом плече. Как Пихта дышит чуть чаще обычного, стараясь не показать усталость. Как тяжело, с хрипом дышит раненый Шер. Даже своё собственное сердце я слышал слишком ясно — быстрое, сухое, будто молотком по наковальне.
Изменились и мои движения. Стали резче, четче, быстрее. Но окружающим этого почти не было видно.
Я себя держал.
Держал крепко. И, может, именно поэтому некоторым из группы стало не по себе в моем присутствии.
Они видели, что я должен бы валиться, выбившись из сил, а я иду. Видели кровь на боку, а я будто не замечаю раны. Видели лицо без повязки, шрам, засохшую на щеке грязь вперемешку с кровью. И при этом слышали, что говорю я четко и спокойно. Не захлёбываюсь дыханием, не шиплю от боли, не путаюсь в мыслях от усталости. Это их явно настораживало.
Когда мы вышли к заставе, нас заметили сразу.
У КПП дёрнулась тень часового. Кто-то рявкнул вопрос. Потом увидели своих, опознали, и уже через минуту вся застава словно проснулась. Замелькали фонари. Забегали солдаты. Дежурный по заставе сержант, ещё толком ничего не понимая, уже кричал кому-то про фельдшера. Кто-то кинулся оттягивать спираль. Кто-то замер, уставившись на Шера, которого несли, как тяжёлый тюк с мясом или тушу недавно забитого верблюда.
Шера и Латифа у меня забрали почти сразу.
Фокс с Штыком потащили духа в сторону медпункта. Латифа подхватили двое часовых — не грубо, но крепко. Он, кстати, и не сопротивлялся. Только всё оглядывался, стараясь увидеть Шера. Всё ещё думал о нём, а не о себе. Наивный человек. И этим опасный.
Громила что-то быстро, сбивчиво втолковывал дежурному. Тот тупил, переспрашивал. Хотелось подойти и самому встряхнуть дежурного за грудки, чтоб не жевал слова, а шевелился поскорее. Но я сдержался.
Я только повернул голову и увидел Коршунова.
Замполит шёл к нам быстро, мелко перебирая недлинными, худощавыми ногами.
— Товарищ прапорщик, что произошло? — спросил он ещё издалека. — Где вы были? Лейтенант Зайцев сам не свой!
Я дождался, пока он подойдёт ближе.
— Мне нужен майор Искандаров, — сказал я сходу.
Коршунов недоуменно моргнул.
— Что?
— Мне нужно видеть майора Искандарова прямо сейчас, товарищ лейтенант.
Замполит опасливо оглянулся, уставившись на землянку КП.
— Товарищ майор в КП, — сказал он, словно бы оправдываясь. — И не один. Там Зайцев и ещё офицеры. У них там совещание. Тебе придется подождать до утра.
— Спасибо, — сказал я и направился прямо к КП.
Он застыл на секунду. Потом поплелся за мной.
— Селихов, да куда ты? Чего случилось! Доложи хоть! Селихов! Туда нельзя, у них там совещание!
Я его уже не слушал. Просто шел к землянке командного пункта. Медлить было нельзя. Не после того, о чем сказал мне Шер в полубреду, когда я отправил Громилу к заставе за помощью. Как оказалось, он знал о Стоуне и моем брате. Знал даже больше, чем я мог бы предположить.
— Селихов! — бессильно бежал за мной Коршунов. — Стой! Я тебе запрещаю! Это приказ, слышишь⁈
Я слышал. Прекрасно слышал. И всё равно не остановился.
Я дошёл до КП, толкнул дверь и вошёл. Изумленный Коршунов ввалился вслед за мной.
Внутри было тепло, душно и накурено. На столе горела лампа. Карта лежала развернутой, поверх неё — линейка, карандаш, пара кружек, пепельница, набитая окурками. Разговор оборвался сразу, как только я переступил порог.
В комнате было четверо: Искандаров, Зайцев и двое незнакомых мне офицеров. Я остановился у двери.
На секунду стало совсем тихо.
Искандаров сидел вполоборота ко мне и, кажется, первым понял, что я пришёл не просто так. Зайцев выглядел злым и уставшим одновременно. Вид у него был такой, будто за последние сутки он уже натерпелся по самую макушку, а тут ещё и я.
Но интересовали меня не они, а вновь прибывшие офицеры.
Старший сидел ближе к лампе. Высокий, сухой, лет под сорок пять. Лицо вытянутое, жёсткое, с тяжёлыми складками у рта. Волосы коротко острижены, на висках седина. Глаза светлые, неприятно внимательные.