Я смотрел на Веденина. На его сухое, жёсткое лицо. На светлые, чуть блёклые глаза. На пальцы, лежащие возле кобуры. Пальцы лежали спокойно. Даже как-то лениво. По рукам часто можно понять, как привык себя вести человек. И судя по тому, как расслабленно чувствовал себя Веденин в новой обстановке, его сложно было чем-то удивить. А еще — он явно привык держать всё под контролем.
— Со мной все нормально, товарищ майор, — ответил я.
Веденин скользнул взглядом по моей щеке. По шраму. По руке у ремня. Потом сказал:
— Вы ранены.
— Я это знаю, товарищ майор.
Мальцев на этих словах едва заметно усмехнулся. Усмехнулся так, будто хотел сказать: вот ведь упрямый сукин сын. Или: ну конечно, характер решил показать. Это ты зря, прапор. Очень зря.
Веденин ещё несколько секунд смотрел на меня молча. Потом повернул голову к Искандарову.
— Почему вы не сочли нужным сообщить мне, что ключевой в нашей операции человек переживает ранение?
Искандаров сидел к столу вполоборота. Локти он держал на коленях, пальцы рук почти беззаботно сплел, демонстрируя железное самообладание. И всё же выглядел он уставшим. Даже не просто уставшим — каким-то иссушённым этими днями. Но отвечал всё равно четко. Без всяких оправданий. Без желания сгладить углы.
— Потому что другого такого человека у нас нет.
Веденин молчал. Видимо, ждал продолжения искандаровской речи.
Искандаров добавил:
— Селихов знает Стоуна лично. Знает, как тот мыслит и на что способен. Он единственный сможет опознать его наверняка. Если Стоун вообще ещё жив.
Слыша слова про Стоуна, молодой лейтенант слегка пошевелился на стуле. Совсем чуть-чуть. Но я это заметил. Он, видать, услышал главное для себя слово. Всё остальное — я, мой бок, мои шрамы, даже сама застава — было для него вторично. Главное — Стоун.
— И ради участия товарища прапорщика в операции, — проговорил Веденин, медленно переводя взгляд с Искандарова на меня, — мою группу нагрузили дополнительной задачей? Я правильно понимаю? Ведь это его брата начальство приказало вызволить из плена?
Искандаров не ответил. Поджав губы, он просто отвел глаза.
— Да, — сказал я вместо него. — Именно по этой причине вас и нагрузили дополнительной задачей. Я нужен КГБ, а мне нужно вытащить моего брата.
— И почему же вы такой важный, раз вам просто не приказали идти с нами?
— Вы знаете некоего капитана Орлова? — спросил я.
— Понятия не имею, о ком вы, — ответил Веденин.
— Рад за вас, товарищ майор, — пожал я плечами беззаботно. — А я очень даже хорошо знаю. Он пытался впутать меня во всю эту историю со Стоуном уловками и шантажом. Но у него не очень получилось.
Веденин глянул на Искандарова, но ничего не сказал. Кажется, майор и так понимал, что если бы у КГБ была возможность направить меня за Стоуном, они направили бы. Но через две головы в армии не прыгнешь.
— Но вам повезло, — продолжил я, — потому что теперь я вынужден помочь вам. А вы — мне.
— Кем вы себя вообще возомнили, прапорщик Салихов? — раздражённо пробурчал старлей Мальцев.
Уж не знаю, намеренно он исковеркал мою фамилию, или же случайно, но я не упустил возможности ответить:
— Спросите у вашего начальства, товарищ Малышкин.
— Я Мальцев, — нахмурился он.
— Виноват, — без тени какой-либо вины в голосе ответил я.
Мальцев хотел сказать еще что-то, но майор Веденин остановил его ровно таким же жестом, которым заставил замолчать и Коршунова.
В комнате стало тихо.
Лампа освещала лица офицеров неровным желтым светом. Отбрасывала под их глаза мрачные тени. Где-то снаружи кто-то пробежал по настилу у землянки. Потом всё опять стихло.
Мальцев уже не просто оценивал меня взглядом. Он уставился на меня в упор. И теперь в его взгляде сидело не любопытство, а явное недовольство. Для него всё, видать, встало на свои места: их с майором сорвали с места, пригнали в эту глухомань, да ещё и навесили на шею раненого пограничника с личными проблемами.
Веденин же только чуть опустил подбородок.
— Вы никуда не идете, товарищ прапорщик.
Сказал он это без злости. Без нажима. Так, как говорят о вещах уже решённых. О таких, которые нет никакого смысла обсуждать дальше.
Я посмотрел на него в ответ.
— Это не вам решать, товарищ майор.
Мальцев тут же вскинул голову.
— Ты бы полегче, прапор, — сказал он.