— Нет. Это вы повторяетесь.
Он смотрел на меня несколько секунд, будто решал, что именно раздражает его сильнее — сами мои слова или то, как спокойно я их говорю.
На самом деле я был не спокоен.
Я это хорошо понимал.
Сердце все еще билось слишком быстро после омана. Под швами в боку ныло всё сильнее. Мир вокруг стал резче, чем надо. Я слышал, как на посту у склада кто-то кашлянул. Как скрипнула доска у входа в землянку. Как Мальцев слегка ведёт носом, втягивая холодный воздух. Всё это лезло в уши без спроса, и если бы не опыт, который научил меня держать лицо, снаружи уже давно что-нибудь выдало бы это ненормальное состояние.
Но держался я крепко.
И, пожалуй, именно это злило Мальцева сильнее всего.
Он ожидал увидеть усталого, злого, раненого заставского прапора, которого можно быстро прижать к стене, ткнуть носом в его место и уйти спать с ощущением наведённого порядка. А вместо этого получил разговор на равных.
— Хорошо, — сказал он вдруг. — Тогда выражусь ещё проще. Я тебе не верю.
— Это ваше право.
— Нет, это моя обязанность. Я не верю, что ты дойдёшь. Не верю, что ты не начнёшь чудить из-за брата. Не верю, что ты сможешь подчиняться, когда запахнет жареным. И знаешь, что хуже всего?
Я не ответил. Просто не отводил взгляда от его глаз.
— Что ты сам, похоже, тоже этого не знаешь, — закончил старлей.
Я улыбнулся.
Не широко. Одним углом рта. Скорее не от веселья, а от того, как вдруг всё стало понятным.
— Так вот в чём дело, — сказал я, хмыкнув.
Он нахмурился.
— Что?
— Вы не меня боитесь, товарищ старший лейтенант. Вы боитесь, что окажетесь в ситуации, где я буду прав, а вы — нет.
Мальцев едва заметно побледнел.
— Ты берега не путай, прапор.
— Вы ищете слабое звено не потому, что печетесь об успешном выполнении боевой задачи. А потому что вам так проще заранее объяснить себе любой ее срыв, — невозмутимо продолжал я, — виноват будет не план, не обстановка, не хитрость противника. Виноват будет раненый прапорщик, которого вам навязали.
Он шагнул вплотную.
Я даже не шелохнулся.
Теперь между нами было столько расстояния, что хватило бы разве что на короткий замах.
— Ещё слово, — сказал Мальцев тихо, — и я тебя, прапор…
— Что? — спросил я так же тихо. — Ударите? Давайте.
Он тяжело задышал носом. И тут я понял: ещё немного — и вправду ударит.
И ударит он не потому, что такой уж он человек. И не потому, что дурак.
Просто его довели. А точнее — он сам позволил себя довести, потому что с самого начала пришёл сюда не помочь мне, а победить. Мысленно, по-мужски, как угодно. А я не поддался.
— Если из-за тебя погибнет кто-то из моих людей, — проговорил он, почти не разжимая зубов, — я тебе этого не прощу.
— А если из-за вас погибнет мой брат, — сказал я, — вы ответите за это.
Мальцев на миг округлил глаза, услышав эти мои слова. Лицо его вытянулось в каком-то странном удивлении. Он отступил на полшага. Правда, почти сразу снова сделался злым, как дикий пес.
— Ах ты…
Из темноты за его спиной раздался голос:
— Мальцев.
Это был Веденин.
Он позвал старшего лейтенанта негромко, но так, что стало ясно: повторять ему не придётся.
Мальцев не сразу отступил. Несколько секунд ещё стоял, глядя мне в глаза. Потом сделал шаг назад. Отступил ровно столько, чтобы не казалось, будто его отдёрнули, как мальчишку.
Веденин подошёл ближе. В темноте он будто вырос из самой ночи — сухой, прямой, с руками в карманах куртки.
Видимо, он наконец ушел с КП, где они с Искандаровым о чем-то спорили до глубокой ночи, и вернулся к землянке.
Веденин посмотрел сначала на Мальцева, потом на меня. Без удивления. Видимо, с самого начала понял, как может развиваться наше со старлеем знакомство.
— Закончили? — спросил он.
— Так точно, товарищ майор, — ответил Мальцев.
Я промолчал.
Веденин чуть повернул голову ко мне.
— А вы, товарищ прапорщик?
— Закончил, товарищ майор, — я почти беззаботно пожал плечами.
Он кивнул. Потом перевёл взгляд обратно на Мальцева.
— Всем немедленно спать.
Старший лейтенант ещё секунду постоял, будто хотел что-то сказать майору, но передумал. Только посмотрел на меня в последний раз.
— В горах посмотрим, чего ты стоишь, — бросил он.
— Смотрите за собой, — ответил я.
Он зло хмыкнул, но больше ничего не сказал. Просто ушёл в землянку, не оборачиваясь.
Веденин задержался.
Несколько секунд мы молчали. Он стоял вполоборота, и на его лице трудно было прочитать что-либо определённое. Только усталость. И внимание. Очень цепкое внимание.