И только пограничные наряды, как всегда слаженно и в срок, уходили к постам и возвращались обратно.
Я стоял у стены склада и смотрел, как подходят мои добровольцы.
Первым пришёл Фокс. Пришел тихо, без лишней суеты. Выглядел он так, будто и не спал вовсе. Впрочем, он, скорее всего, действительно не спал. На плече автомат с оптическим прицелом, подсумки аккуратно подогнаны, чтоб не мешали двигаться, ремень затянут. Лицо у него было спокойное. Но глаза слишком внимательные. Такими глазами он привык смотреть на тропу, за поворотом которой мог сидеть душман.
— Артём Лисов, — сказал я Веденину. — Позывной Фокс.
Веденин посмотрел на него без особого выражения. Оценил, как сержант стоит перед ним «смирно».
— Почему Фокс? — спросил вдруг Мальцев.
Фокс перевёл на него глаза.
— Потому что рыжий был, товарищ старший лейтенант, — сказал Фокс, явно украдкой издеваясь над глупым вопросом старлея.
— Был?
— Был.
Мальцев хмыкнул. И больше ничего не сказал.
Следом подошёл Громила. Точнее, даже не подошёл, а будто вырос из серости предрассветных сумерек всей своей здоровенной тушей. Китель на нём сидел как всегда кое-как, ремень чуть перекошен, на щеке свежая ссадина, которую он, кажется, даже не замечал. Но оружие проверено, магазины в самодельной разгрузке на груди, вещмешок собран. На ремне большой неуставной нож в мягких кожаных ножнах. На ногах — не менее неуставные кеды.
Впрочем, майор, кажется, не обратил особого внимания на его неуставщину.
— Сергей Хворин, — сказал я. — Позывной Громила.
Веденин чуть поднял бровь. Глянул на Мальцева.
— Тут, я так понимаю, у тебя нет вопроса, почему Громила.
Мальцев скептически осмотрел неаккуратный китель рядового. Потом его решительную физиономию и сказал:
— В горах такому тяжело будет.
Громила посмотрел на него без злости. Даже почти добродушно.
— Мне везде тяжело, товарищ старший лейтенант. Я большой. Но справляюсь.
Фокс едва заметно отвернулся, пряча улыбку.
Я тоже сдержал усмешку. Громила, несмотря на то что вечно выглядел на долгом марш-броске так, будто вот-вот двинет кони, справлялся всегда. Да так справлялся, что другие могли только позавидовать. Духовитый парень.
Последним пришёл Горохов.
Шёл он медленнее остальных. Лицо у старшего сержанта было такое, будто он нажрался прокисшей сметаны с утра. Синяки на скулах и подбородке у него сошли ещё не до конца. Нос, кажется, всё ещё побаливал, потому что он приоткрывал рот, чтоб проще было дышать. Глаза у Горохова были усталые, но взгляд оставался твёрдым. И чем ближе он подходил, тем сильнее я чувствовал: для него этот выход значит больше, чем просто очередной приказ.
— Дмитрий Горохов, — сказал я. — Позывной Битый.
Горохов остановился в конце этой короткой шеренги. Вытянулся. Поздоровался с офицерами.
Веденин смотрел на него дольше, чем на остальных.
— Горохов, — повторил он. — Это вы под следствием?
Горохов не пошевелился. Лишь немного плотнее сомкнул раненые губы.
— Так точно.
Громила сразу нахмурился. Фокс сделал вид, что смотрит куда-то в сторону. Но у него на скуле едва заметно дрогнула мышца.
— Вы напали на своего командира, — уточнил майор. — Правильно я понимаю?
— Так точно.
Мальцев усмехнулся тише обычного.
— Прекрасно.
— Он напал на меня, — пожал я плечами.
Мальцев приподнял бровь. Зыркнул в лицо Горохову, оценивая, видимо, последствия той драки.
— И вы берёте его с собой? — нахмурился Веденин.
— Так точно, — я кивнул. — Я за него ручаюсь.
С этими словами я глянул на Горохова. Тот, поймав мой взгляд, сразу опустил глаза. Опустил так, будто… застеснялся. Вот так номер.
Горохову было явно не по себе от того, что я предложил ему идти с нами, даже несмотря на то, что он делал и говорил раньше.
Дима ответил согласием не сразу. Сначала завыпендривался в своей манере. Но потом подошёл первым и сказал, что всё-таки пойдёт со мной.
Искандаров, стоявший рядом с Ведениным, вмешался раньше, чем разговор пошёл не в ту сторону.
— Вопрос улажен. Разрешение следователя есть.
Веденин повернул к нему взгляд.
— Градова?
— Да.
— Письменно?
— Разумеется.
Веденин помолчал. Потом кивнул.
— Добро.
Горохов едва заметно выдохнул. Очень тихо. Почти беззвучно. Но я услышал его выдох. Или мне показалось, что услышал. После омана вообще многое слышалось слишком отчётливо.