Латиф побледнел. Даже под загаром это было видно.
— Шурави-брат…
— Не перебивай.
Он замолчал, но губы его ещё двигались сами собой, будто он продолжал спорить внутри.
— Его надо перевязать как следует, — продолжил я. — Иначе он сдохнет у тебя под камнем. А мне трупы без толку.
Это я сказал нарочно грубо. Чтобы Громила услышал одно. Латиф — другое. А Шер — третье.
Громила сразу насторожился как только услышал слово «толк». Он все понял. Пусть, судя по тому, как он поморщился, идея ему не понравилась, но боец все равно оживился. Кажется, почувствовал облегчение, что проблема хоть как-то начинает разрешаться. Что намечается хоть какая-то определенность.
Латиф уставился на меня так, будто в этих моих словах он услышал спасение и беду одновременно.
А Шер… Шер чуть сузил глаза.
Он меня понял лучше всех.
— Мы пойдём медленно, — сказал я. — Без фокусов. Латиф ведёт ишака. Громила идёт справа. Шер верхом на осле. Я — рядом с ним. Если кто-то дёрнется, рыпнется или попробует схитрить — пристрелю на месте. Это ясно?
— Мне ясно, — мгновенно выпалил Латиф.
— Тебя не спрашивали, — буркнул Громила.
Латиф втянул голову в плечи.
Шер всё ещё молчал.
Я чувствовал, как Громила рядом уже начинает закипать. Ему не нравилось, что я даю тому время. Мне самому не нравилось. Но торопить здесь было нельзя. Потому что если раненый сейчас решит броситься, это кончится хреново для всех.
— Слышал приказ? — спросил я.
Шер смотрел на меня ещё секунду, другую. Потом перевёл взгляд на Громилу. На автомат. На выход из ложбины. На ишака. На Латифа, который уже почти дрожал от напряжения. И только после этого снова вернулся ко мне.
— Слышал, — сказал он.
Голос его оставался ровным.
— И что скажешь? — спросил Громила.
Шер чуть шевельнул головой на кошме, устраиваясь удобнее. Или он просто примирялся. Поди пойми.
— Скажу, — произнёс он негромко, — что дорога будет тяжёлой.
— Это мы как-нибудь переживём, — огрызнулся Громила.
Шер не ответил ему.
Он смотрел на меня.
А я уже понял, что сейчас он говорит не о дороге до заставы.
Под каменным козырьком снова стало тихо. Только Латиф дышал слишком шумно, будто боялся того, что происходило между нами с Шером.
Я не отвёл глаз от Шера-Аги.
Потому что и он не отвёл своих.
Прошлой ночью в кишлаке Дашти-Арча
Ночь опустилась на двор медленно. Не как занавес падает — разом и глухо. А как грязная, истёртая попона, которую кто-то лениво тянет с одного края на другой, и она, цепляясь за углы, за выступы, за колья навеса, всё никак не закроет то, что осталось под ней.
Сначала ушло солнце. Потом камни под ногами перестали отдавать жаром. Потом длинные тени расползлись по двору, слиплись между собой, и стало трудно различать, где заканчивается стена, а где начинается просто густая темнота.
Слышнее сделались голоса за воротами. Смех. Лязг посуды. Редкое блеяние козы. Скрип ремня на чьём-то седле. Потом и это стало тише. Остались только шаги караульных, редкие, ленивые. И храп одного из надсмотрщиков, устроившегося где-то за стеной так, будто война, плен и чужая беда его касались меньше, чем сон после жирного ужина.
Саша сидел у стены, согнувшись над правой ногой. Ремень, которым его днём притягивали к кольцу, казался в темноте ещё толще, чем был. На деле же кожа давно уже мало помалу надрезалась черепком, который он прятал за подстилкой. Днём — понемногу. Осторожно. Когда никто не видел. Ночью — сильнее.
Черепок тер ее плохо. Не резал — именно тёр. От этого ладонь немела, пальцы сводило, а кожа на костяшках саднила так, будто он не ремень пилил, а тер ими по наждаку. Но ремень всё же поддавался.
Напротив, у самой решётки, в своей каморке сидел Самад. Даже в темноте его глаза белели живо и даже тревожно. Парнишка не спал. Ждал. Как собака ждёт, когда хозяин наконец встанет и пойдёт по своим делам. И позовет ее за собой.
Хабиб лежал на боку, спиной ко всем. Так мог лежать человек, который спит. Или человек, который очень хочет, чтобы думали, будто он спит.
Нур-Мухаммад сидел, привалившись к стене. Узкое лицо его в тени сделалось почти костлявым. Он не вмешивался. Не спрашивал. Только время от времени поглядывал на Сашу исподлобья. И во взгляде его не было ни надежды, ни страха. Только усталое, сухое ожидание чужой ошибки.
Саша ещё днём всё им сказал.
Сказал тихо, но твёрдо.
Что уйдёт один.
Что никого за собой не потащит.
Что вернётся не один и вытащит их отсюда.