Самад тогда сразу дёрнулся, будто его хлыстом прострелило.
— Я с тобой, — зашептал он. Горячо, торопливо. — Я тоже. Я быстро. Я тихо.
Саша повернул к нему голову и посмотрел так, что парень сразу сбавил голос.
— Нет.
— Почему? — в глазах у Самада вспыхнула обида. Детская, злая. — Почему нет? Я могу. Я пролезу. Я буду тихий.
Саша покачал головой.
— Там, снаружи, я не смогу тебя защитить.
— Я не нужен, чтоб защищать. Я сам…
— Нет, Самад, — сказал Саша негромко. — Это слишком опасно. Я не стану рисковать чужой жизнью.
Самад надулся, свёл брови. Вид у него стал такой, будто сейчас кинется спорить до хрипоты. Но Саша заговорил раньше:
— Там я буду один. Так больше шансов. Понял?
Парень молчал.
— Я вернусь, — сказал Саша. И сам услышал, как это прозвучало. Нет, не обещанием. Приказом поверить. — Не один вернусь. Ждите.
Самад ещё дёрнул было головой, упрямо, по-молодому. Потом всё же опустил глаза.
— Ладно, — буркнул он. — Ждать буду.
Хабиб в тот момент лежал точно так же — не шевелясь, отвернувшись к стене. Только веки у него дрогнули. Саша это заметил. И тогда не придал значения.
Теперь, в ночи, он вспоминал тот миг и сам не понимал, почему именно он вдруг всплыл в памяти.
Черепок наконец прошёл кожу почти насквозь. Осталась тонкая, упрямая перемычка. Саша взял ремень двумя руками и потянул осторожно, проверяя. Тот хрустнул едва слышно. Ещё. Ещё немного.
Сердце у него стучало так часто, что, казалось, его биение должны были услышать даже за стеной.
Он заставил себя остановиться. Вдохнуть. Потом снова потянул.
Ремень лопнул.
Звук вышел почти смешной. Сухой. Ничтожный. Как будто не путы треснули у него в руках, а старая подпруга.
Саша замер.
Во дворе никто не закричал. Не вскинулся. За стеной всё так же храпели. Значит, пронесло.
Он медленно, очень медленно вытянул ногу из обрывка ремня и только тогда почувствовал, как в ступне закололо тысячей иголок. Ногу свело от долгой неподвижности, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не зашипеть.
Самад уже сидел у решетки, вцепившись пальцами в деревянные прутья.
— Смог? — прошептал он одними губами.
Саша кивнул.
Нур-Мухаммад отвернулся.
А Хабиб… Хабиб всё ещё лежал неподвижно.
Саша не стал тратить время ни на кого из них. Подполз к дренажу. Камень, который он расшатал за предыдущие ночи, сидел уже не мёртво. Только плотно. Он сунул пальцы в щель, поддел его, надавил.
Камень дрогнул. Глина хрустнула.
Ком сырой земли распался под ногтями.
Ещё. Ещё немного.
Он работал молча, короткими движениями, уже не боясь так сильно, как днём. Теперь бояться было поздно. Руки сами знали, что делать. Пальцы скользили в глине, цеплялись за шероховатый край. Под ногти лезла мокрая грязь. Черепок тёр, крошил, скоблил. Наконец камень подался и вышел на ладонь — тяжёлый, холодный.
Саша опустил его на землю осторожно, как младенца.
В дренаж тянуло сыростью.
Отверстие было узкое. Очень.
Самад втянул воздух сквозь зубы.
— Ты туда пролезешь?
Саша посмотрел на дыру. Потом на свои плечи. Потом снова на дыру.
— Должен.
Он лёг на бок. Подтянулся. Сначала сунул руку, потом плечо, потом голову. Земля сразу вжалась в лицо. Холодная. Глинистая. Пахнущая застоявшейся водой и старой стеной. Лоб царапнуло о камень. Щека скользнула по чему-то острому. Он подался вперёд ещё на ладонь — и застрял.
На одно короткое, страшное мгновение в груди всё оборвалось. Вдруг стало ясно: если сейчас не пройдёт, его будут вытаскивать назад за ноги. Как крота из норы. На глазах у всех.
Саша закрыл глаза. Задержал дыхание. Выдохнул до конца. Втянул живот. Ещё раз протолкнулся плечом вперёд.
Глина осыпалась за ворот. Камень больно срезал кожу на шее. Где-то на спине хрустнула ткань майки.
И он пролез.
Снаружи воздух был холоднее. Свободнее. И почему-то пах шире — пылью, дымом, сухой травой, скотом. Самой ночью.
Саша лежал в узкой канавке по другую сторону стены и несколько секунд просто дышал. Жадно. Тихо. Так, будто всю жизнь просидел в тесном мешке, и его только что развязали.
Потом поднял голову.
Стена уходила вверх глухой чёрной глыбой. За ней ещё были люди. Самад. Нур-Мухаммад. Хабиб. Все трое, каждый по-своему, ждали от него одного и того же.
Вернусь, подумал Саша. Кровь ещё стучала в висках. Вернусь. Хоть сдохну, а вернусь.
Он осторожно поднялся на четвереньки, потом на ноги. Спина и бок были в грязи. Колени дрожали — но не от страха. От перенапряжения. В ушах звенело.