— Нога болит? — спросил я тихо.
Горохов не сразу ответил.
— Нет, нормально, — отмахнулся он.
— А голова, видать, болит точно.
Он резко обратил ко мне лицо.
— Чего?
— Кончай витать в облаках и сосредоточиться на боевой задаче.
Он сжал зубы. В темноте я увидел только, как его челюсть едва заметно изменила положение. Напряглась.
— А с чего ты решил, что я в облаках витаю, товарищ прапорщик?
— Я наблюдал.
— За мной? — нахмурился он.
— За всеми.
Он отвернулся.
— Со мной всё в порядке.
— Врёшь.
Он остановился на полшага. Потом заставил себя идти дальше.
— Наблюдать наблюдай, но в душу себе лезть я разрешения не давал.
— А я не спрашивал разрешения, — покачал я головой.
Горохов зло выдохнул носом. Впереди Веденин поднял руку, требуя вести себя тише. Мы оба сбавили голос почти до шёпота.
— Идти я иду, — сказал Горохов. — Приказ выполняю. Оружие держу. Что ещё?
— А думаешь о чём?
Он промолчал.
— Да даже гадать не нужно, — проговорил я. — Потому что думаешь ты о чём угодно, только не о боевой задаче.
В сущности, я понимал, что творится в голове у Горохова. Ещё бы. Раньше он был солдатским вожаком. Жил и служил по своим правилам. Выполнял свой долг как умел, и… даже вознаграждался за это. Вознаграждался равнодушием офицеров, когда они закрывали глаза на его «своеобразные методы», вознаграждался уважением и подчинением собственного взвода, который принимал эти его «горьковские» законы.
И всё у него было хорошо. Он всегда делал что умел и получал взамен ровно то, что привык получать — особое отношение, авторитет, уважение. Ровно то, что привык.
Вот только в тот раз у заброшенного кишлака всё пошло не так, как он ожидал. Ирония в том, что Горохов и в тот раз делал ровно то же самое, что и всегда, — был независимым командиром отделения, который привык поступать, только опираясь на своё собственное мнение. Оперся он и в тот раз, да только результат был другим.
Вместо немого одобрения офицеров и привычного подчинения своих солдат он получил арест и следствие. Но самое главное — потерял доверие первого стрелкового.
Нет, конечно, напрямую никто из его людей этого не говорил Горохову. Но то, что теперь они стали вести себя с ним иначе, чувствовалось. Да и Горохов стал держаться со своими подчинёнными иначе.
Он потерял уверенность.
Некоторое время мы с ним просто шагали недалеко друг от друга. Потом я заговорил:
— Ты не изменился, Битый. Если что-то и поменялось, то только у тебя в голове.
Он долго молчал. Слишком долго для простого «нет».
— Ты не знаешь нас, — проговорил Горохов несколько холодно. — Не знаешь меня.
Он замер и обернулся.
— И судить меня ты тоже не можешь. Ты — чужой.
— В таком случае странно, что ты разрешил своим людям идти добровольцами вместе со мной, — пожал я плечами. — И ещё страннее, что они согласились. И что ты согласился.
Он ничего не ответил. Просто понуро зашагал дальше.
— А знаешь, почему так произошло? — проговорил я, идя следом. — Потому что они поняли, что им не обязательно быть «гороховцами», чтобы у них на заставе было своё место. И знаешь что? Тебе тоже не обязательно.
Горохов, кажется, хотел было что-то сказать, даже обернулся и рот открыл. Но не сказал. Сначала, казалось, он просто передумал, но потом всё же зло бросил:
— Чего ты пристал ко мне?
— А чего ты развесил нюни? — хмыкнул я в ответ. — Уж должен бы понимать, что успех операции зависит от каждого. Мне тут не нужны те, кто сопли жуёт.
Горохов ничего не сказал. Только забурчал что-то себе под нос.
— Можешь огрызаться, сколько влезет, — сказал я, поравнявшись с Гороховым. — Но ты здесь. Ты пошёл по собственной воле. А значит, желаешь доказать себе, что ты до сих пор тот же самый, что и прежде. Но знаешь что? С головой, забитой всякой лишней дрянью, доказывать что-то самому себе тяжело.
Горохов шёл. Молчал. Взгляд его был направлен в землю.
— У тебя ещё будет время помучиться совестью. А пока сосредоточься на задаче, — сказал я, и Горохов, повернув голову, зыркнул на меня исподлобья.
— И тогда, — не отвёл я глаз, — возможно, и мучиться не придётся.
Сказав это, я ускорил шаг и обогнал Горохова. Но в последний момент краем глаза успел заметить, как изменился взгляд старшего сержанта. Как превратился в какой-то удивлённый.
Я вернулся ближе к Веденину. Мальцев, разумеется, видел, как я разговаривал с Гороховым.
Вряд ли слышал наши слова, но видел. И этого ему хватило, чтобы опять мысленно поставить свою галочку.