Мальцев поднял автомат.
— Разрешите убить лошадь, — сказал он тихо. — Иначе пронесётся мимо.
Веденин ещё не дал приказа.
Я смотрел на этот тёмный силуэт и чувствовал, понимал — что-то здесь не так. Плащ болтался неправильно. Тело под ним будто не двигалось. Не работало вместе с животным. Не держало равновесие.
Лошадь несла либо мертвеца, либо…
Я понял всё раньше, чем успел сформулировать мысль.
— Не стрелять, — сказал я.
Мальцев резко повернул голову.
— Что?
Я уже поднялся.
— Дагдар! — прошипел Веденин.
Но я пошёл вперёд.
Склон под сапогом поехал мелким щебнем, когда я спустился ко дну ущелья. Лошадь неслась прямо на меня. Глаза у неё в лунном свете блеснули белым. Морда в пене, ноздри раздуты, повод болтается, будто живая змея. Она увидела меня поздно и рванула в сторону, но ущелье там сужалось. Уйти ей было некуда.
— Назад! — рявкнул Мальцев.
Я не послушался.
Убивать животное не было нужды. Не было нужды стрелять, обнаруживая себя. И я это понимал.
Лошадь почти налетела на меня, но в последние метры затормозила, припала на круп и встала на дыбы. Завизжала, молотя копытами в воздухе.
Я поднял руки.
— Тихо! Тихо, конячка!
Передо мной мелькнули копыта. Большие, чёрные, с мокрыми, блестящими в лунном свете подковами. Удар пришёлся бы в грудь или в лицо, если бы я вовремя не отступил на шаг.
Лошадь тяжело опустила передние копыта. На мгновение снова оторвала их от земли, словно бы снова силясь встать на дыбы.
— Тихо. Нормально всё, — успокаивал я её негромким голосом.
Она захрапела, попятилась назад. Я аккуратно приблизился. Поймал её за повод.
Она выдохнула прямо мне в лицо. Горячо, сильно. От неё несло потом, кожей, пылью и испугом.
— Тише, — сказал я хрипло. — Тише… тише…
Приблизившись, я аккуратно положил ей руку на ноздри. Погладил по мокрой голове. Лошадь сначала одернула морду, принялась прядить ушами. Но все же поддалась прикосновению.
Я говорил спокойно. Но слова были не важны. Важен был голос. Рука. С каким усилием я подтягиваю повод. Переборщить нельзя. Сильнее потянешь — сорвётся. Дашь слабину — снесёт.
Лошадь мотнула головой, едва не вывернув мне кисть. Я перехватил повод ближе к железу и шагнул вместе с ней. Ещё шаг. Потом ещё. Она снова попятилась, ударила копытом по камню. Искры коротко брызнули в разные стороны.
— Всё нормально, — сказал я, чувствуя, как животное успокаивается, а дыхание его становится ровным и мерным.
Громила уже был рядом, но подходить боялся. Правильно боялся. Такая зверюга снесла бы его вместе с автоматом.
— Стоять, — сказал я ему.
Он замер.
— Ты совсем охренел, Сань? — выдохнул он. — А если б она тебя затоптала⁈
— Потом, — отмахнулся я.
Лошадь снова дёрнулась. Видимо, испугалась незнакомого голоса Громилы. Я прижал ладонь к её морде, провёл по мокрой щеке, поймал ремень у узды. Она вся дрожала. Кожа ходила под пальцами волной. В глазах стоял такой ужас, что на секунду стало почти жалко эту несчастную скотину.
— Тихо… тихо…
Она ещё раз всхрапнула. Потом вдруг опустила голову. Кажется, успокоилась.
— Держи, — сказал я Громиле.
Громила немного помедлил, но всё же приблизился и осторожно взял повод, криво посмотрел на меня, потом на лошадь.
Та, почувствовав страх Громилы, потянулась к его рукам, скаля большие зубы.
Громила выругался матом и отстранился. Но повода не выпустил.
— Укусишь — пристрелю, — зло бросил он.
— Тихо, — зыркнул я на него.
К нам уже подошли остальные. Веденин двигался быстро, но сдержанно. Лицо у него было жёсткое. Мальцев выглядел так, будто с трудом удерживается от того, чтобы высказать мне всё, что он обо мне думает.
— Ты что, не слышал приказа⁈ — спросил он.
— А что? Был приказ открыть огонь? — ответил я.
— Ты вышел из укрытия!
— А нужно было бабахнуть из автомата так, чтобы нас услышали на другом конце ущелья? — хмыкнул я.
Мальцев едва ли не задохнулся от злости.
Веденин поднял руку.
— Отставить, — сказал он. Потом осмотрел лошадь и констатировал: — Всадника нет.
Я молча потянул край плащ-палатки.
Она была привязана к луке седла и к задней вьючной петле. Под ней лежал вещмешок, набитый чем-то тяжёлым, и бурдюк с водой. Всё это закрепили так, чтобы издалека, в темноте казалось: человек просто припал к шее лошади.
Громила присвистнул едва слышно.
— Твою мать…
Фокс присел рядом, подсветил красным лучом. Свет скользнул по мокрой коже седла, по верёвке, по грубой ткани вещмешка.