А Саша лежал на боку, чувствуя, как под рёбрами разливается тупая боль, и смотрел на старика.
Теперь уже всё было ясно. Это не охрана сама догадалась. Не случай помог им. А Хабиб.
Старик не наклонился к мясу сразу. Сидел, глядя на него, будто перед ним лежало не угощение, а дохлая крыса. Потом медленно поднял глаза на Сашу.
И в этих глазах не было ни торжества, ни злобы. Только тяжёлая, злая усталость, с которой он всегда смотрел на мир. Хабиб как будто хотел сказать Саше этим взглядом: ты ещё слишком молод, чтобы понять, как выживают старики.
Саша ничего не сказал. И не потому, что слов не нашлось.
Нашлись бы.
Просто если бы он сейчас открыл рот, то или заорал бы на весь двор, или кинулся бы на старика, забыв и про побег, и про охрану, и про всё остальное. А ни того, ни другого делать было нельзя. Он только медленно, через зубы, втянул воздух.
И отвернулся к стене.
Глава 3
Шер молчал.
Под каменным козырьком повисла тишина.
Латиф стоял на коленях возле Шера, весь как-то подобравшись, ссутулившись, будто хотел стать меньше. Громила держался справа, почти плечом ко мне, и я кожей чувствовал, как он напряжён. Даже не так — взведён. Ещё слово, ещё движение, ещё полшага не туда, и он рванёт. А рвани он сейчас — и всё пойдёт по самому дурному пути.
Я смотрел на Шера.
Он лежал на кошме почти без движения. Но не так, как лежит человек, у которого сил не осталось. А так, как лежит человек, который привык не тратить силы попусту, оставляя их на решающий момент. Лицо у него было серое, осунувшееся, но глаза оставались живыми и внимательными. И слишком спокойными для раненого, которого только что поставили перед сложным выбором.
Потом он чуть шевельнул головой. Совсем немного. Так, чтобы удобнее было смотреть на меня.
— Хорошо. Веди, шурави, — сказал он, наконец.
Голос у него был хриплый, негромкий. Но не слабый.
И не покорный.
Сказал он это так, будто не мой приказ принимал, а делал свой собственный ход. Будто признал, что сейчас ему выгоднее идти со мной. И только.
Громила шумно выдохнул через нос.
— Ну и слава богу, — буркнул он. — А то я уже думал, опять начнётся.
Шер не повернул к нему головы. Даже глазом не повёл. Только в уголке рта у него что-то едва заметно дрогнуло. Это была не то что бы усмешка. Скорее ее тень.
«Ну ничего, — подумал я тогда, — ты можешь ухмыляться сколько угодно, душман. Глаз я с тебя не спущу».
— Тогда поднимайся, — сказал я.
Латиф рванулся было помогать первым, но тут же замер, поймав мой взгляд.
— Осторожно, — сказал он быстро. — Бок у него…
— Вижу, — ответил я.
Я шагнул ближе. Боль под рёбрами тут же отозвалась тупым, неприятным толчком, но я не дал ей проступить ни в лице, ни в движении. Присел. Рядом уже склонился Громила. Вместе мы взяли Шера под руки.
Вот тут он впервые за всё время позволил себе показать, что ему больно.
Не словом. И даже не лицом. Просто его мышцы у меня под пальцами на миг стали каменными. Он напряг живот. Опустил веки.
Любой другой на его месте либо выругался бы, либо дёрнулся, либо хотя бы выдохнул сквозь зубы. Этот — нет. Стерпел молча. С таким же звериным, жёстким упрямством, какое я уже видел у него раньше…
Он был тяжёлый. Не жирный, не рыхлый — тяжёлый по-мужицки. Широкая кость, плотная шея, плечи широкие как дверная балка. Даже раненый, истощённый, он всё равно ощущался слишком большим человеком для этой узкой каменной ниши.
Когда мы подняли его, он качнулся. На долю секунды. И тут же сам нашёл опору, не повиснув на нас всем весом. Это я это приметил. Громила — тоже.
— Ого, — пробормотал он. — А ты и не дохляк совсем.
Шер перевёл на него взгляд. Холодный. Спокойный.
— Стараюсь.
— И болтаешь бодро, — довольно отметил Громила, — совсем как здоровый. Хороший язык нам попался.
Я не дал разговору расползтись.
— На ишака его, — строго сказал я.
Латиф тут же кинулся к животине, схватил повод, принялся что-то быстро шептать ей на дари, поглаживая по серой морде. Ишак стоял с видом старого чиновника, которого в очередной раз просят сделать что-то неприятное, но привычное. Тупо смотрел перед собой и жевал.
Поднимать Шера на него было делом дурным. Весил Шер немало, рана постоянно мешала ему усесться как следует, да и у каменного козырька было слишком мало места для четверых человек и одного целого ишака.
Но пешком он бы далеко не ушёл. Во всяком случае, так было проще держать его под контролем.